Джон Стюарт Милль


с. 1 с. 2

позволяя каждому испробовать его.

Более всего мешают этому принципу не сомнения в средствах, которыми хочешь

привести к признанной цели, а равнодушие людей к самой цели. Если б все ощущали,

что свободное развитие личности – одно из ведущих условий благоденствия, что это

не только связующий элемент цивилизации, культуры, обучения, воспитания, но и

необходимая его часть и условие всех этих вещей – то недооценка свободы не

грозила бы, и установить границы между нею и общественным контролем было бы не

очень трудно. Беда в том, что ценность личной самостоятельности принимают

неохотно, предпочитая не замечать ее. Большинство довольно своим образом жизни и

не понимает, почему он не устраивает других людей. Более того, даже большинству

реформаторов самостоятельность не кажется идеалом, скорее вызывает ревность, как

причина тревог и, возможно, мятежной помехи их реформам. Мало кто понял значение

доктрины Гумбольдта, столь известного ученого и политика: “Цель человека,

предписанная вечными и неизменными велениями разума, а не внушенная смутными и

преходящими страстями, – высшее и наиболее гармоничное развитие его сил до

полного совершенства”.

Впрочем, как ни мало привыкли люди к таким мыслям, как ни странно для них

значение, придаваемое индивидуальности, вопрос здесь только в степени. Никто не

считает, что идеально вести себя значит в точности копировать других. С другой

стороны, нелепо претендовать, чтобы люди жили так, словно до них мир ничего не

знал, словно прежний опыт не доказывает, что один образ жизни предпочтительней

другого. Все согласны, что юность следует учить и тренировать, чтобы она знала и

использовала плоды человеческого опыта.

Но преимущество человека в том, что, достигнув зрелости, он использует и

истолковывает этот опыт по-своему. Его дело – найти то, что в признанном опыте

соответствует его характеру и обстоятельствам. Традиции и обычаи других людей

показывают, чему их научил их опыт; это следует учесть. Но их опыт, во-первых,

может быть слишком узок или неверно истолкован, во-вторых, истолкование,

возможно, верно, но не всем подходит. Обычаи годятся для обычных характеров и

обычных обстоятельств, а данные обстоятельства и характер могут быть необычны.

Третье: хотя обычай и хорош, и подходит, но, подчиняясь ему [12, с.24] только

потому, что это обычай, не разовьешь тех качеств, что специфичны для человека.

Способность предвидеть, судить, различать, умственная активность и даже

моральное предпочтение развиваются только, когда делаешь выбор. Тот, кто во всем

следует обычаю, не выбирает. Он не определяет, что лучше, и не стремится к

этому. А мораль и разум, подобно мускулам, укрепляются лишь в действии.

Тому, кто позволяет миру выбрать для него план жизни, не нужно никаких

способностей, креме обезьяньего подражания. Тот, кто выбрал план сам, использует

все свои способности: наблюдательность, чтобы видеть; размышление, чтобы

предвидеть; активность, чтобы собирать материал для решения; умение различать,

чтобы решиться; а когда решился-- твердость и самоконтроль, чтобы не изменить

решению.

Конечно, и без всего этого можно выйти на верный путь. Но в чем тогда ваша

ценность как человека ? В реальности важен не только поступок, но и как он

совершается. Среди того, что создает человек, правильно использующий свою жизнь,

совершенствуя и украшая мир, важнее всего, конечно, он сам. Если бы было

возможно строить дома, выращивать хлеб, сражаться, вершить суд, даже возводить

храмы и творить молитвы, поручив все это машинам, – то мы потеряли бы многое.

Человеческая натура – не машина, построенная по модели, чтобы совершать в

точности предписанную работу, а дерево, которое должно развиваться и расти

всесторонне, соответственно стремлению внутренних сил, делающих его живым

существом.

Страсти и импульсы такая же часть современного человека, как убеждения и

ограничения; сильный порыв опасен, только если он неуравновешен. Дурно поступают

не из-за сильных страстей, а из-за слабой совести. Сильные импульсы – всего лишь

другое название энергии. Энергию можно направить и на дурное, но из энергичной

натуры всегда извлечешь больше, чем из вялой. Естественные чувства всегда можно

развить. Из обостренной чувствительности, делающей личные порывы живыми и

мощными, вырастает и самая страстная любовь к добродетели. О человеке, у

которого страсти и порывы выражают натуру, развитую и усовершенствованную

культурой, говорят, что у него есть характер. У того, у кого нет своих страстей

и порывов, характера не больше, чем у паровика. Человек, думающий, что развитие

индивидуальности страстей и порывов не следует поощрять, вероятно, полагает, что

обществу не нужны сильные натуры и высокий уровень энергии нежелателен.

На некоторых ранних стадиях общества людей с сильными характерами трудно было

контролировать. Трудность была в том, чтобы заставить сильную личность

подчиняться правилам, контролирующим порывы. Но теперь общество намного сильнее

личности, и грозит ему не избыток, а нехватка личных порывов и пристрастий.

Желательно это подавленное состояние человеческой натуры или нет?

Желательно! – отвечают кальвинисты. “Самоволие – великое зло. Все благое, на что

человек способен, достигается послушанием. Выбора нет: надо делать так, а не

иначе. “Что не долг, то грех”. Человек по природе вконец испорчен, никто не

спасется, пока не убита эта природа”. Для сторонника такой теории уничтожение

любых человеческих способностей, возможностей и чувств – не зло; нужно только

целиком положиться на волю Божию.

Сейчас существует сильная тенденция навязать эту узколобую теорию и ограниченный

тип человека, которому она покровительствует. Но если верить в доброту Творца,

то логично думать, что человеку даны способности, чтобы развивать их, а не

выкорчевывать. “Языческое самоутверждение” – один из элементов человеческой

ценности, не менее важный, чем “христианское самоотречение”.

Не сводя до единообразия все индивидуальные черты, а развивая их, не нарушая при

этом права и интересы других людей, человек станет благородным и прекрасным, и,

поскольку труд влияет на характер работника, жизнь человека будет богаче,

разнообразнее и ярче, давая гораздо больше пищи высоким думам и возвышенным

чувствам. Пропорционально развитию индивидуальности повышается сознание

собственной ценности, а значит, человека могут больше ценить другие. Жизнь

каждого становится полной, а там, где больше жизни в единицах, больше ее и в

массе.

Необходимой долей принуждения нельзя пренебрегать, иначе сильные личности



нарушат права прочих; но это принуждение компенсируется даже с точки зрения

человеческого развития. Если личности запрещено удовлетворять свои наклонности

за счет других, она получит в результате развития этих других те средства

развития, которых лишилась. Да и сама из-за ограничения эгоизма лучше разовьет

общественные стороны своей натуры. Придерживаясь строгих правил справедливости,

развиваешь чувства и способности, полезные для собратьев. Но если запрещаются

вещи безобидные только потому, что кому-то это не нравится, разовьется лишь

упрямая [12, с.25] сила сопротивления, человек помрачнеет, и весь характер его

испортится. Разные люди должны по-разному жить, тогда натура каждого свободно

разовьется.

Сказав, что индивидуальность связана с развитием и что только воспитание

индивидуальности создает хорошо развитый характер, я бы мог на том закончить,

ибо нет большей похвалы любому условию человеческой деятельности, чем

утверждение, что оно приближает нас к самому лучшему состоянию. Однако подобных

соображений, боюсь, мало.

И я, во-первых, сказал бы, что в практических делах оригинальность – ценный

элемент. Везде нужны не только люди, открывающие новые истины, но и те, кто

способен начать новое на практике, дать пример более просвещенного поведения,

более тонкого вкуса и чувства. Это по силам лишь тому, кто не верит, что мир

достиг совершенства. Конечно, но каждый может оказать такое благодеяние; не

много людей, чей опыт (если его примут) улучшит установленное поведение. Но эти

немногие – соль земли, без них жизнь была бы стоячей лужей.

Подлинных гениев всегда очень мало; но чтобы они были, необходимо сохранять

почку, на которой вырастают титаны. Гений свободно дышит лишь в атмосфере

свободы, ему труднее приспособиться к стереотипам, устроенным обществом. Если

гений из робости согласится быть втиснутым в стандартную форму и позволит той

своей части, которая не вмещается, остаться неразвитой, общество мало

приобретет. Если же сильный характер разобьет эту форму, показав, что общество

не смогло его принизить до посредственности, к нему “приклеят” ярлык “дикарь”,

“сумасброд”, уподобясь тем, кто сожалеет, что Ниагара не течет плавно меж

берегов, как голландские каналы. Я энергично настаиваю на значении гениев, на

необходимости позволить им свободно развиваться и в мыслях, и на деле.

Знаю, в теории никто не против, но знаю, что почти каждый абсолютно равнодушен к

этому. Думают, что гениальность хороша, когда создает восхитительное

стихотворение или картину. Но что касается оригинальности в подлинном смысле

слова, оригинальности мыслей и дел, почти все считают, что без нее можно

великолепно обойтись. Неоригинальные умы не видят в ней пользы. Не понимают,

зачем она – да и как им понять? Если бы поняли, какой в ней прок, это уже была

бы не оригинальность. Вспомнив, что любую вещь кто-то когда-то сделал первым и

что все существующие блага – плоды оригинальности, будем достаточно скромны,

чтобы верить – не все еще сделано, и оригинальность нужна тем больше, чем меньше

сознаешь, что ее не хватает.

По правде, сколько ни проповедуют или даже ни оказывают уважения реальному или

мнимому умственному превосходству, общая тенденция в мире – предоставить

посредственности больше власти. В древности, в Средние Века, и в уменьшающейся

степени во время долгого перехода от феодализма к современности индивидуальность

была сама по себе силой. Теперь она затерялась в толпе. В политике уже

тривиально утверждение, что миром правит общественное мнение. Единственная

настоящая власть – это власть массы и правительств, ставших органами инстинктов

и тенденций толпы.

За общественное мнение не везде принимают мнение одних и тех же слоев общества:

в Америке это мнение всех белых, в Англии – среднего класса. Но всегда это

масса, то есть коллективная посредственность. И – еще большая “новинка”: массы

черпают свое мнение не из книг и не от церковных или государственных деятелей.

Их взгляды создают люди, подобные им, обращающиеся к ним или говорящие от их

имени. Я не сожалею об этом. Не считаю, что на теперешнем низком уровне разума

возможно что-нибудь лучшее. Но тем не менее власть посредственности есть власть

посредственности.

Начало всех благородных и мудрых вещей идет и должно идти от индивидуальностей.

Честь и слава среднему человеку, если он способен следовать этой инициативе,

способен внутренне отозваться на мудрое и благородное и идти за ним с открытыми

глазами. Я не пропагандирую “обожествление героя”. Гений вправе претендовать

только на свободу указывать путь. Заставлять других идти по нему не только

несовместимо со свободой и развитием людей, но и вредно для самого гения, так

как развращает его. Кажется, однако, что когда мнение массы стало или становится

господствующим, противовесом и коррекцией этой тенденции стала бы все более

превозносимая индивидуальность великих мыслителей. В этих обстоятельствах вместо

того, чтобы подавлять индивидуальность, следует поощрять ее действия, отличные



от действий массы. Главная опасность сегодня в том, что не многие решаются быть

эксцентричными. [12, с.26]
с. 1 с. 2

скачать файл