Г. С. Батыгин, И. Ф. Девятко


с. 1
Батыгин Г.С., Девятко И.Ф. Социология и власть: эпизоды советской истории // Тоталитаризм и посттоталитаризм (Статьи и подготовительные материалы). Кн.2. М.: ИС РАН, 1994. С. 174-201.
Г.С. БАТЫГИН, И.Ф. ДЕВЯТКО

СОЦИОЛОГИЯ И ВЛАСТЬ: ЭПИЗОДУ СОВЕТСКОЙ ИСТОРИИ


Работа выполнена при поддержке Российского фонда фундаментальных исследований, грант 93-06-10046.

Понятие "тоталитаризм" было предложено приблизительно одновременно - и практически независимо друг от друга - несколькими европейскими интеллектуалами, принадлежавшими к консервативно-либеральной традиции. Постулаты политического либерализма и, что еще важнее, теоретический "багаж" консервативной традиции оказались весьма полезны в объяснения ставшего очевидным уже в 1930-е гг. "избирательного сродства" фашистских и коммунистических режимов. Теории тоталитаризма, совпадавшие лишь в некоторых фундаментальных чертах, были впервые разработаны Х.Арендт ("Происхождение тоталитаризма" 1951 г.) и Дж. Талмоном ("Происхождение тоталитарной демократии", 1952 г.). Х.Арендт, выдающийся теоретик и чуткий наблюдатель практической политики, дала классическое описание модели тоталитарной деспотии, основанной на терроре и господстве бюрократической элиты. Важным элементом этой модели стало представление об относительной изоляции правящей элиты от подвергаемой репрессиям и идеологическому манипулированию "атомизированной" толпы. Однако модели тоталитарного бюрократического господства одной партии явно недоставало аналитических возможностей в объяснении природы современных политических деспотий, существенно отличавшихся от того, что, скажем, мог бы предвидеть еще Монтескье. Наиболее характерные особенности тоталитарных режимов XX века - идеал "прямой демократии", политический мессианизм и институциализация "революционного спасения", а также политическая мобилизация масс, - получают удовлетворительное объяснение лишь в теории тоталитарной демократии, основные положения которой были предложены и применены Дж. Талионом, проследившим историческую генеалогию этой гражданской религии современного мышления от Французской революции до русского большевизма и немецкого фашизма. С особой наглядностью Галмон продемонстрировал просвещенческие корни тоталитарной демократии: убежденность в том, что права человека первичны в естественном порядке вещей, идею суверенитета народа и абстракцию универсального разума. Последняя имеет фундаментальное значение для понимания роли интеллектуалов в революционных движениях и тоталитарных институтах. В отличие от либерально-прагматической демократии, основывающей свою эффективность на всегда частных, эмпирических и компромиссных решениях, тоталитарная демократия получает доступ к абсолютной истине, открытой универсальному разуму. Социально-философская экспертиза, таким образом, оказывается неотделимой от политического руководства: лишь философ, стоящий выше любых партикуляристских интересов, способен без искажений видеть естественный порядок в делах человеческих и выражать общую волю суверенного народа. И поскольку объективная истина также оказывается имманентна человеческому сознанию, принуждение человека следовать истине просто не может больше быть чем-то сугубо внешним1. Не исключено, что именно этот результат конструирования "современности" предвидел Акиба, когда рекомендовал своему сыну: "Не живи в городе, где правят ученые" (BT Pesahim 112а).

Социально-философские идеи Просвещения, сформировавшие программу общественной науки по меньшей мере на двести лет вперед, исходили из противоположения наличного состояния общества и того, что "должно быть". Отсюда и сверхзадача социологии: диагноз и критика настоящего, а также выработка "совершенных ориентиров" для сильных мира сего. Однако же за этим противопоставлением скрывается куда более фундаментальное напряжение между поту- и посюсторонним порядками. Учитывать данное обстоятельство необходимо хотя бы для того, чтобы не отождествлять тоталитарную организацию общественной жизни лишь с определенным типом идеологии и определенной социологической доктриной (например, марксизмом) и, тем более, не принимать всерьез уверения в чистоте социологического разума в его либеральной версии.

Если так, то историю социологической науки при советском режиме лучше рассматривать в экстерналистском ключе, то есть как социальную историю. Правда, социальная история науки претерпевает в данном случае безумную инверсию: жизнь профессионального сообщества, "социальный заказ", идеологический контроль, все виды довольствия и другие внешние обстоятельства выполняют роль независимых переменных в экстерналистской схеме уже после того, как претерпели формообразование со стороны социологической идеи.

Мы будем считать советское общество тоталитарным, хотя проблематичность такого положения стала очевидна задолго до окончания эпохи "холодной войны". Точнее говоря, восходящий к Веберу генетический принцип, объясняющий модель государственного социализма как результат "тоталитарного бюрократического господства" победившей партии, обнаружил свою неуниверсальность. Во-первых, хотя решающая санкция принадлежала партийной бюрократии, в процессе выбора целей и контроля за распределением ресурсов участвовали множественные бюрократии и группы интересов, то есть политическая система приобретала черты корпоративности. Во-вторых, в процессе эволюции авторитарных черт системы в корпоративные, роль эксперта, "человека знания" в принятии политических решений, получала устойчивый структурный контекст. Парадоксальным образом роль "научной" элиты в советской политической системе стала закономерно возрастать по мере размывания тоталитарного принципа, становясь сопоставимой с ролью интеллигенции в создании рациональной организации и бюрократического аппарата партии и, следовательно, в успешном захвате власти большевиками (интересно сопоставить это обстоятельство с обвинениями в порабощении рабочего класса интеллектуальной элитой, выдвигавшимися Яном Михайским, Розой Люксембург и, возможно, Александром Богдановым).

Последнее соображение указывает на более широкий контекст проблемы. Речь идет о давней дискуссии о взаимоотношениях интеллектуалов и власти. История "социологии как профессии" в России доказывает неальтернативный и исторически варьирующий характер существующих теоретических описаний: от дистанцированного по отношению к любым институциональным ценностям жреца чистой "умственной" функции (в духе Маннгейма) до статусно-детерминированного политического оппозиционера либо орошо интегрированного в институциональную структуру технократического общества эксперта партийной и административной бюрократии (в последнем случае - подлинного представителя "трудовой интеллигенции").

Авторы, писавшие о социологии в советском обществе (Дж. Фишер, А. Симиренко, Н. Новиков, Э. Уайнберг, В. Шляпентох, И. Яхот и др.), не имели доступа к достаточно полному и кому корпусу источников, включающему важнейшие архивные и личные документы. Помимо более широкой источниковедческой базы, немаловажное значение имеет и критическое отношение к теоретическим схемам традиционной советологии, восходящим к эпохе "холодной войны" и обладающим заметным сходством со схемами "критики буржуазной социологии". Мы будем исходить из того, что советская социологическая наука, хотя и претерпевала неприятности, в катакомбы никогда не уходила.

Экспансия марксизма в социологию послереволюционного периода поначалу носила дисциплинарно-организационный характер: были разрушены системы институциональной поддержки академической социологии и социальной статистики, в процессе реорганизации системы высшего образования старая "буржуазная" профессура вытеснялась с академических позиций. Деинституционализация социологии (начало 1930-х гг.) стала следствием групповой борьбы в марксистской общественной науке, закончившейся сначала поражением богдановско-бухаринской линии "научного марксизма", а затем и деборинской группы. Начавшийся в указанный период процесс консолидации канонической советской версии марксизма привел к оттеснению "социологии" на терминологическую периферию из-за нежелательных ассоциаций с бухаринской "ересью". Официально же социология никогда не запрещалась: в 1936 г. было еще раз отмечено, что подлинно научной социологией является исторический материализм. История социологических учений также была представлена в программах некоторых высших учебных заведений, в частности МИИФЛИ.

Сразу же после войны в Институте философии Академии наук СССР был организован сектор социологии. Проф. М.П. Баскин, руководивший сектором, был тесно связан с деятельностью высших идеологических инстанций и сыграл немаловажную роль в становлении "критики буржуазной социологии" как жанра, обеспечивавшего рецепцию мировой интеллектуальной традиции в марксизме и сыгравшего чуть позднее немаловажную роль в процессе реинституционализации советской социологии.

Еще одним важным толчком в возрождении дисциплины стал выход исторического материализма в "живую жизнь" (начало 50-х гг.). Полевые исследования приобрели в этот период форму изучения опыта работы и проведения теоретических конференций на передовых предприятиях. Заслуживает внимания соответствие этих ранних форм контакта исследователей с социальной реальностью некоторым новейшим рекомендациям "качественной методологии". Официальная легализация "конкретных" исследований может быть датирована уже 1950 г., то есть периодом активной борьбы против "догматизма и начетничества" и призывов изучать "живые образцы" коммунистического строительства, хотя эта легализация в течение еще некоторого времени оставалась скорее декларативной.

Наиболее трудная задача - анализ институциональных предпосылок и политического контекста социологического движения конца 50-х - первой половины 60-х гг. Существующие точки зрения весьма противоречивы - В.Шляпентох, например, не отрицая роли личностных факторов, склонен считать, что в институциональном оформлении социологического движения этого периода существенную роль играл реформистский импульс партийного руководства, видевшего в социологии средство социетальной модернизации, тогда как Н. Новиков исключает саму возможность такого объяснения, полагая, что в тоталитарном обществе "власть должна ничего не знать о реальной общественной ситуации", чтобы оставаться эффективной. Значение массового "социологического движения" в среде молодых гуманитариев, возникшего в благоприятный для инноваций период ослабления идеологического контроля и нестабильного распределения политической власти, может считаться бесспорным. Однако этого недостаточно, чтобы понять, каким образом сложился официальный статус социологии внутри высокоцентрализованной иерархической системы управления советской наукой и почему наиболее существенные решения, обеспечившие существование социологии как профессии (с ограниченной степенью профессиональной автономии), были приняты высшими партийными инстанциями и достаточно консервативным руководством Академии наук.

Во второй половине 50-х гг. хрущевская политика "мирного сотрудничества" и встречное стремление великих держав Запада расширить возможности для диалога и неофициальных контактов открыли перспективу международных научных контактов. Участие в международных социологических конгрессах (Амстердам, 1956; Милан - Стреза, 1959; Вашингтон, 1962) было санкционировано ЦК КПСС и рассматривалось партийными и академическими иерархами как средство "экспорта" единственно научной социологической теории - исторического материализма - в мировое научное сообщество. И этому же периоду относится "ренессанс" западного марксизма, сделавшей актуальной задачу критики "буржуазных и реформистских" социологических теорий. Проведение в Москве Международной конференции социологов (1958, январь) и приезд первых маститых социологов-визитеров (Р. Арон, Ж. Фридман, Т. Боттомор, Г. Шельски и др.) инициировали создание Советской социологической ассоциации: институциональное оформление советской социологии было такой же фикцией, как и политика мирного сосуществования, в рамках которой развивалась "экспортная" версия советской социологии.

Серия постановлений, принимавшихся партийными и академическими руководящими инстанциями, привела к созданию ряда социологических институций. Ведущую роль среди них играл Институт конкретных социальных исследований. Конкуренция "проектов" и "направлений" исследовательской работы в институте в конечном счете порождалась не столько борьбой парадигм или исследовательских "интеллектуальных коллективов", сколько выраженной амбивалентностью профессиональной роли социолога, подразумевавшей, с одной стороны, беспристрастное служение истине, но, с другой - требовавшей идеологической благонадежности и участия в разработке "научно обоснованной" политики.

Период жесткого директивного контроля и идеологических "чисток", часто называемый "веком серости" (с 1972 г.) не привел к устранению этих фундаментальных противоречий, однако создал условия для смены "типа развития" дисциплины: от революционного к кумулятивному. Профессиональное сообщество экстенсивно расширялось, появился устойчивый организационный контекст научных коммуникаций. К середине 80-х гг. - эпохе заката социализма - позиции социологов в научном истэблишменте чрезвычайно упрочились. С принятием постановления ЦК КПСС "О повышении роли марксистско-ленинской социологии в решении узловых проблем советского общества" (1988 г.) тридцатилетняя война марксистской социологии с марксистской социальной философией закончилась. Однако победное шествие социологии, вытеснившей научный коммунизм и исторический материализм, приостановилось с концом советской эпохи в истории страны. Процесс демократизации расшатал традиционные институциональные нормы академической деятельности. Появление коммерческих либо непосредственно политически ориентированных социологических служб стало лишь пародийным "римейком" прежних попыток оказать научного воздействие на власть и демократическую общественность. Такова общая и историографическая схема, которую следует прокомментировать более детально и вписать в нее удивительные события, происходившие в советской социологии вплоть до середины 80-х гг. После этого ничего удивительного не наблюдалось.

Примечателен заголовок статьи, опубликованной Генрихом Манном в газете "Правда" II апреля 1936 г., - "Страна, где все иначе". Хотя в статье речь идет о том, что советским людям открыт путь к счастью, идея, выраженная ее заголовком, имеет прямое отношение к русской социологии. Исполненная несколько иначе, чем западная, она сумела довести почти до логического конца замысел европейского прогрессизма: перестроить мир на рациональных основаниях и сделать всех счастливыми.

Написать историю русской социологии было бы простым делом, если бы не некоторые трудности. Прежде всего, имеется слишком много разных фактов. Какой бы красивой и исчерпывающей ни казалась историографическая схема, рано или поздно открываются факты, которые превращают эту схему в произвольную конструкцию. Возможно, история русской социологии вообще не поддается рациональному описанию.

Еще более усложняет дело неопределенность самого термина "социология". Эта концептуализация являет собой нечто смутное, двусмысленное и метафоричное. С тех пор, как Огюст Конт придумал терминологический варваризм "социология", никто не понимал до конца, что он означает. Ни одна научная дисциплина не содержит столь несовместимых идей. Здесь мы сталкиваемся и с "социологией растительных сообществ", и с "социодрамой", и с "опросами общественного мнения". В социологической корзине можно найти любые обобщающие высказывания о человеке, среде его обитания и мире в целом. Проект "универсальной социологии" выполнен. Тем не менее существует три разновидности социологической науки - три социологии, каждая из которых представлена в российской традиции.

Во-первых, социологическими называют "высокие" теории общественного развития. Это sociologia prima. Она устремлена к последним истинам общественного бытия и мировой истории. Предпоследних истин здесь не бывает. "Sociologia prima" величественна и серьезна. Ее принципиальные идеи тесно связаны с мировоззрением и стилем мышления автора. Немаловажно и то обстоятельство, что автор сверхценной идеи стоит в ряду классиков или, по крайней мере, претендует на это место. Корпус классических сочинений по социологии образуется именами Конта, Маркса, Спенсера, Дюркгейма, Зиммеля, Вебера, Веблена, Кули, Мида, Парка, Парето, Маннгейма, Сорокина... Этот перечень "мастеров социологической мысли", представленный в знаменитой книге Льюиса Косера2, может быть расширен в зависимости от личных пристрастий. Например, в него могут быть включены и Платон, и Богданов, хотя такая конъюнкция кому-то покажется неуместной. И все-таки существуют неявные критерии отграничения "социологов" от "несоциологов". Один из них соотносится со специфической социологической оптикой - способом видения мира. Социология предстает как особое отношение к миру, modus loguendi, и практика оперирования материалом. Здесь нетрудно распознать идеологическую доктрину и визионерский порыв. Если это так, то социология выходит за рамки научной дисциплины и превращается в рационализацию социальных предрассудков. Именно с идеологических доктрин начиналась русская социологическая мысль XIX в. Даже рецепция западных социологических идей приобретает в России экстраординарный характер: "русская рулетка" имеет мало общего с игрой на европейских курортах.

Во-вторых, под социологией имеются в виду описательные обследования и переписи населения. Эта традиция связана с социальным амелиоризмом и осознанием "социальных проблем". Рождаемость, смертность, положение семьи, жилищные условия, преступность, самоубийства, болезни, занятость и безработица, общественная мораль, политические институты - таков краткий перечень "социальных проблем", образующих тематическую программу "нравственной статистики" и социальных обследований. Истоки этой программы - в работах Зюссмильха и Герри, наивысшего расцвета она достигла в конце XIX - начале XX вв. В основе социальных обследований лежит принципиальная идея о законосообразном движении общественной машинерии по исчисляемым вероятностным траекториям. Аппарат статистического анализа создает в данной области надежный иммунитет против кваэитеоретических спекуляций. Вместе с тем, здесь совершенно очевидно влияние идеологии реформизма. Социальные обследования в России начались во второй половине XIX в. и были связаны преимущественно с изучением хозяйственной жизни.

В-третьих, мы должны указать на социологические исследования, которые отличаются от социальных обследований строгим процедурным регламентом верификации гипотез. Эта традиция зародилась в психологических лабораториях германских университетов и благодаря математической статистике К.Пирсона смогла быть распространена на данные массовых наблюдений. Окончательное формирование аналитической социологии связано с именем Пауля Лазарсфельда и так называемой "колумбийской традицией". Здесь нет ни сверхценных идей, ни стремления изменить общественный порядок, ни пророческой экзальтации. Этос дисциплины предписывает скромность исследовательских задач. Говорят, Л.Терстоун предпочитал читать только те публикации, где имелись таблицы. Впрочем, дело не в таблицах, а в профессиональной оптике: социальная реальность - это "пространство признаков". Этот тип социологии возник в Советском Союзе в 60-е гг. и доныне представляет собой причудливую транспозицию западного исследовательского опыта в советский идеологический лексикон и - в конце 80-х гг. - в лексикон "гласности".

Многие исследователи верят, что до либерализации политического режима в 1956 г. советская социология была изолирована от западной научной традиции и даже сама социология была запрещена как "буржуазная наука"3. В основе такого мнения лежит предубеждение, что социологическая наука может существовать только в демократическом обществе, где гарантированы права человека. Не имея возможности обсуждать здесь данный вопрос, мы будем исходить из факта существования в России различных версий социологии, в том числе социологии тоталитарной. Она включает марксистскую теоретическую доктрину общественного развития - исторический материализм, а также грандиозную, хотя и вполне эффективную, систему социального контроля. Возникновение в 60-е годы массовых опросов населения и соответствующей научной специализации было результатом закономерной диверсификации исторического материализма и теории научного коммунизма в изменившихся условиях.

Возникновение социологии в России можно приблизительно датировать 60-ми гг. XIX столетия. Это было время активного распространения позитивистских идей и "научного направления" в русской общественной мысли. Тогда появились первые публикации по проблемам "социологии", где развивались идеи Конта, Милля, Спенсера, Бокля. Тематическая программа русской социологии формировалась преимущественно вокруг концепций "общественного прогресса" и "счастья" (Н. Михайловский), "социализма" (П. Лавров), "органического взаимодействия" (Е.Де Роберти). Открытие органического единства мира и натуралистический постулат о закономерном развитии общества произвели сильное впечатление на русскую демократическую интеллигенцию. Принятие социологической точки зрения означало выражение интеллектуального протеста против монархических социальных институтов. Можно сказать, русская социология появилась на свет примерно тогда, когда писатель Иван Тургенев встретил в поезде молодого врача, который поразил его воображение как совершенно новый социальный тип "нигилиста". Так родился образ "Базарова" и роман "Отцы и дети". Русская социология стала своеобразной рационализацией "нигилизма", изначально посвятив себя критике несовершенного устройства общества и поиску социального идеала. Возвышение нового "социологического бога" произошло на фоне десакрализации общественной жизни и государства, публицистического активизма и появления "критически мыслящих личностей" с болезненным самолюбием. В данном контексте вполне объяснима особая популярность марксистских идей4.

Русская социологическая мысль не ограничивалась рецепцией позитивистских теорий. Духовная жизнь в России имела глубокие корни. В 1869 г. вышла знаменитая книга Н. Данилевского "Россия и Запад", где была развернута идея пространственной и временной локализации "культурно-исторических типов". (Через пятьдесят лет эта идея получит новое рождение в шпенглеровском "Закате Европы".) Мощную альтернативу позитивистскому идеалу социологии создавала русская религиозно-философская мысль (Ф. Голубинский, В. Кудрявцев-Платонов, В. Соловьев). Гегелевская школа в теории государства и права была представлена сочинениями В. Чичерина. Позднее заметное место в русской общественной мысли занимала неокантианская методология (М. Туган-Барановский, П. Струве, Б. Кистяковский, П. Новгородцев, С. Франк). Тем не менее, проблемный ареал социологии был подвергнут экспансии позитивизма. Собственно говоря, право называться "социологами" принадлежало преимущественно позитивистам. Русская социологическая школа представлена именами М.Ковалевского, Н. Кареева, П. Лилиенфельда, раннего П. Сорокина, Н. Тахтарева.

Параллельно с теоретической социологией в дореволюционной России развивались социальные и статистические обследования, имевшие институциональную организацию в виде земств -органов местного самоуправления в царской России. Земская статистика изучала имущественное положение и хозяйственную деятельность крестьян и фабрично-заводских рабочих, социальную структуру населения, жилищные условия, образование, санитарную культуру. К концу XIX в. систематические обследования велись в семнадцати губерниях Российской империи. В некоторых регионах проводились сплошные подворные переписи крестьянских хозяйств. Сведения о способах обработки земли, бюджете, найме рабочей силы стали предметом полемики о социальной дифференциации русского общества и формировании капитализма в России. Ко времени большевистского переворота 1917 г. в России были созданы первые социологические институции. Перспективная социологическая программа разрабатывалась в Психо-неврологи-ческом институте в Петербурге. Основой программы стала идея В.М. Бехтерева о научном управлении поведением на основе рефлексологии. В Институте действовала кафедра социологии во главе с M.М. Ковалевским и Е.В. Де Роберти, которые опубликовали несколько сборников статей "Новые идеи в социологии".

Экспансия марксистской общественной науки после революции началась с реорганизации системы высшего образования и вытеснения "буржуазной" профессуры с академических позиций. Отчасти для этой цели в университетах создавались "факультеты общественных наук". В 1918 г. организована Социалистическая Академия общественных наук (впоследствии Коммунистическая Академия), где "красные профессора" начали активно разрабатывать теорию исторического материализма. Эталоны исследовательской и пропагандистской работы были заданы в опубликованной в 1920 г. книге Н.И. Бухарина "Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии". "Научное направление" в советском марксизме было представлено идеями А. Богданова, М. Покровского, И. Скворцова-Степанова, В. Фриче. Ими было развито традиционное для европейской просветительской идеологии представление об обществе как технической системе. Социологизм 20-х гг. был в значительной степени ориентирован на идеалы технической рациональности. Миф о технике лежал в основании центральной идеи революции - всемирной миссии пролетариата. В книге Г. Гортера "Исторический материализм", переведенной и изданной И. Скворцовым-Степановым, сформулирована существенная для советской социологии 20-х гг. концепция технического редукционизма: общественное бытие пролетариата создается машиной, следовательно, "никакое божественное провидение и никакое человеческое духовное превосходство не в силах преградить рабочим путь к господству над миром, если техника превращает их в материальных и духовных владык мира"5. Аналогичная программа революционно-технического преобразования мира была представлена эксцентричной инженерной утопией А. Гастева.

Научно-социологическое направление в историческом материализме было связано не столько с традициями рационалистического интеллектуализма, сколько с революционной эйфорией. Нередко социологический редукционизм приобретал экстремистские формы. Одиозная редукционистская интерпретация марксистской идеи в духе "новой биологии" была предложена Э. Енчменом, который ставил цель разоблачить классовую сущность "душевных явлений". Он предпринял отчаянную атаку на "эксплуататорские воззрения" столь разных авторов как Н. Бухарин, Е. Де Роберти, В. Сарабьянов, А. Деборин, и призвал рабочих уничтожить кафедры философии и психологии как орудия эксплуататорского обмана. Социологический идеал коммунизма представлялся Енчменом как "единая система органических движений6. В конце 20-х гг. богдановско-бухаринская линия в историческом материализме и социологии была разгромлена и запрещена как антимарксистская. Значительная заслуга в этом принадлежит группе интеллектуалов-последователей гегелевской диалектики во главе с А. Дебориным. Вскоре и они подверглись репрессиям. В 30-е гг. категориальный аппарат советского марксизма начал канонизироваться и, поскольку социология ассоциировалась с бухаринской "теорией равновесия", этот термин использовался редко. Официально социология никогда не запрещалась. В 1936 г. было еще раз отмечено, что подлинно научной социологией является исторический материализм. "Ненаучные" социологические концепции тоже были представлены в программах некоторых высших учебных заведений. История социологических учений преподавалась, в частности, в Московском институте истории, философии и литературы в конце 30-х гг.

Сразу же после войны в Институте философии Академии наук СССР был организован сектор социологии. Его руководитель профессор М.П. Баскин занимался изучением зарубежных социологических теорий и был тесно связан с деятельностью высших идеологических инстанций. "Критика буржуазной социологии" стала одним из важных направлений в марксистских социальных науках: здесь осуществлялась активная рецепция мировой интеллектуальной традиции. "Критики", как правило, владели иностранными языками и на фоне советских философов считались элитой. В этой среде возникла впоследствии специализация в области социологических исследований.

В 1950 г. в советской социологии произошло чрезвычайно важное событие: исторический материализм вышел за пределы ученых аудиторий в "живую жизнь". В определенной степени это была революция в научной дисциплине. Аналогичная революция произошла с выходом чикагских социологов на улицу в начале века. Социология перестала быть чисто кабинетной наукой и стала развивать методы наблюдения за повседневным поведением. В Советском Союзе даже повседневная жизнь была искусственной реальностью. Поэтому полевые исследования выразились в проведении теоретических конференций на передовых промышленных предприятиях. Результат исследования на заводе "Калибр" в Москве подтверждал высокую теорию: передовые рабочие считают труд своей главной жизненной потребностью. С этого времени исследования труда стали магистральной темой советских социологических исследований.

Метаморфоз марксистской социологии заключался в возникновении ее эмпирической - "конкретной" - версии. Эта версия получила официальную легализацию в статье Ф. Константинова, который указал на необходимость изучения "живых образцов строительства коммунизма"7. Здесь же высокопоставленный научный функционер определил приоритетные темы "конкретных исследований": культурно-технический рост рабочего класса и колхозников, социалистическое соревнование, превращение труда в первую жизненную потребность, уничтожение противоположности между умственным и физическим трудом. Эти тематические ориентиры были осуществлены в крупных социологических проектах "Культурно-технический рост рабочего класса" в Уральском регионе под руководством М.Н. Руткевича (1957-1959) и "Отношение к труду промышленных рабочих" в Ленинграде под руководством В.П. Рожина, А.Г. Здравомыслова, В. А. Ядова в начале 60-х гг.

Указанная статья Константинова была опубликована во времена идеологического обскурантизма, и термин "конкретная социология" в ней не упоминался. Социальный заказ на изучение повседневной жизни людей стал осознаваться к середине 50-х гг. Был сделан еще один важный шаг к созданию эмпирической социологии. Он выразился в программе "преодоления пережитков прошлого". Концепция "пережитков прошлого" существенно расширяла тематический репертуар исторического материализма и, кроме того, открывала возможность отделить успехи построения коммунизма от грязи повседневности. Чистые прозрачные конструкции марксистской теории имели дело с "общими закономерностями". Социология же получала "мутный остаток" в виде случайных проявлений человеческого несовершенства. Формулировались эти идеи весьма медленно и мучительно. Никак не удавалось вписать повседневность в марксистское учение об обществе. Марксизм не хотел надевать человеческую маску. Решение этой теоретической проблемы было найдено с помощью марксистского тезиса об отставании общественного сознания от общественного бытия: "сознание, отражая общественное бытие, не может сразу, полностью отобразить изменения, происходящие в общественной жизни. Для перевоспитания людей, изменения их, по выражению Маркса, "обыденного сознания", то есть их психики, привычек, навыков и т.д., требуется несравненно больше времени, чем для замены одного общественного строя другим8. Таким образом, общественное сознание вместе с привычками, навыками, интересами и прочими бытовыми заботами отделялось от общественного бытия и, следовательно, от традиционной схемы исторического материализма, имеющей дело с "объективными закономерностями". Возникла нужда в трансформации исторического материализма применительно к закономерностям субъективным. Такой "субъективный материализм" к есть не что иное как "конкретная социология".

Чтобы представить тематический репертуар конкретной социологии, перечислим "родимые пятна" капитализма, которые предписывалось изучать и преодолевать: "недобросовестная работа отдельных рабочих, колхозников, представителей интеллигенции, нежелание некоторых членов общества трудиться в сфере материального производства", религиозные предрассудки, спекуляция дефицитными товарами, разбазаривание государственных фондов, существенные различия между умственным и физическим трудом, бюрократизм, индивидуализм (у интеллигенции), приспособленчество, подхалимство, карьеризм, рутинерство, безыдейность, национализм, космополитизм и другие извращения. Разумеется, конкретные исследования не ограничивались девиантным поведением - в жизни есть и плохое, и хорошее. Новизна заключалась в том, что "пережитки" должны были изучаться, а не преследоваться органами безопасности. Опять же надо сказать, что "конкретные исследования" еще не декларировались.

Первой послевоенной публикацией, где ставился вопрос о самостоятельном развитии социологии в связи с наблюдаемыми статистическими закономерностями, была статья B.C. Немчинова, крупного экономиста и руководителя, которому удавалось сохранить интеллектуальную независимость. B.C. Немчинов декларировал инженерно-социологическую интерпретацию общественной науки, усматривая в ней альтернативу идеологической метафорике исторического материализма. В центре этой интерпретации стояли ключевые статистические понятия "индивидуальной величины" и "статистического факта"9. Самым шокирующим было заявление Немчинова, что при социализме "социологи и экономисты превращаются в своеобразных "социальных инженеров". Таким образом, мы можем предположить, что новая социологическая парадигма формировалась в 50-е гг. посредством интервенции идеи оптимального планирования и математического анализа социальных процессов в традиционную структуру марксизма. Свой доклад на заседании Президиума Академии наук СССР 23 декабря 1955 г. Немчинов построил на различении "общих законов развития общества" и "индивидуальных элементов общества". В последнем случае объектом социологического исследования становятся не спекулятивные "сущности", а массовые процессы10. Как это обычно бывает в марксистском сообществе, самое главное остается неартикулированным. Конечно же, речь шла о разделе сфер влияния в общественных науках: пусть идеологи занимаются "общими закономерностями", а ученые занимаются массовыми процессами. Немчинов много лет руководил Отделением экономических, философских и правовых наук Академии, и философы, вероятно, надоели ему хуже горькой редьки.

В это же время, в конце 1955 г., советская делегация готовилась к Ш Всемирному социологическому конгрессу. Задача делегации формулировалась следующим образом: с одной стороны, лучше узнать наших идейных врагов, с другой - установить контакт с теми буржуазными социологами, которые придерживаются прогрессивных взглядов в области социологии11. Обсуждение докладов на конгрессе показало, что вопрос о существовании социологической науки в СССР решен однозначно. Исторический материализм в его экспортном исполнении выполнял функцию социологии, хотя на конгрессы в течение десятилетий ездили, как правило, идеологические функционеры. К 1956 г. в Советском Союзе было, по крайней мере, два человека, активно работавших в области социологии: это бывший начальник Управления пропаганды ЦК ВКП(б), бывший директор Института философии, бывший министр культуры академик Г.Ф. Александров, который в эти годы писал книгу по истории социологических учений (ее фрагменты изданы в Минске), и профессор М.П. Баскин - он к этому времени предпочитал заниматься чисто академическими проблемами. Для того чтобы представлять советскую социологическую науку за рубежом, специалисты были не нужны. Изначально социология выполняла политические задачи. Впрочем, академик Александров был изрядно скомпрометирован получившим огласку инцидентом с "домом в Валентиновке" - несколько высоких идеологических и научных функционеров организовали на даче постоянное место для развлечений с женщинами (среди них были известные актрисы). Имея в виду "выходки со стороны буржуазной аудитории на конгрессе", старый большевик академик С.Г. Струмилин напомнил об этом деле: "И если начнутся такие эпизоды в качестве показа морали в нашей стране, то как бы не высказался кто-нибудь и не напомнил о морали некоторых министров культуры СССР. В радиопередачах заграничных это было, было и в журналах, с картинками, с фотографиями. Нужно быть готовыми к отпарированию такого рода выпадов12.

На укрепление позиций социологии существенно повлияли международные контакты. В апреле 1955 г. в Институте философии побывала группа французских психологов во главе с президентом Международной психологической ассоциации Жаном Пиаже, в сентябре приехал польский философ Адам Шафф, в октябре "логический позитивист" датчанин Иорген Иоргенсен. В августе 1956 г. философы встречались с Исайей Берлином, в сентябре в институте читал лекцию Джон Бернал. Этот далеко не полный перечень свидетельствует, что общественные науки в СССР входят в новый период. Еще сохранялась изоляция и с ней состояние испуганной настороженности, но непосредственное соприкосновение с миром по ту сторону "железного занавеса" уже состоялось. Разумеется, все встречи с иностранными учеными тщательно регистрировались и документировались. Такой порядок сохранился до начала 90-х гг.

3 январе 1958 г. произошло событие исключительной важности - Международная конференция социологов в Москве. Было сделано все возможное, чтобы убедить западных гостей Э. Хьюза, Р. Арона, Ж. Фридмана, Т. Маршалла, Г. Шельски и Т. Боттомора в высоком научном уровне советской социологии и, по всей видимости, это удалось. Чтобы слово и дело не расходились, были приняты меры для развития эмпирических социологических исследований в Институте философии. Таким образом, перечисленных выше мэтров можно назвать если не основателями, то инициаторами советской социологической науки.



"Хрущевская оттепель" считается поворотным пунктом в истории советской общественной мысли. С этого времени начался процесс либерализации. Однако в качестве точки отсчета можно избрать подавление восстания в Будапеште, и тогда усиление внутреннего идеологического режима в борьбе с "ревизионизмом" в странах Восточного блока будут свидетельствовать о неоднозначности либеральных процессов. Неоднозначным было и содержание социологических исследований: с одной стороны, они выглядели прогрессивными и даже романтичными, с другой - неплохо вписывались в систему тоталитарного контроля.

Следует заметить, что в массовом сознании того времени преобладала научно-техническая экзальтация. Это очень повлияло на стиль социологического мышления. В качестве идеала социологии выступала кибернетическая модель. "Выборочное обследование, различные анкеты и опросы станут... обычным средством изучения действительности", - писал Э.А. Араб-оглы, обосновывая необходимость использования марксистами-социологами компьютерной техники13. Социология удачно вписывалась в "научную" версию коммунистического строительства - ее задача заключалась в информационном обеспечении социального планирования. Однако укрепить позиции социологии можно было только путем войны с историческим материализмом. Дискуссия о различии между историческим материализмом и социологией началась в 1957 г. и продолжалась вплоть до гибели советского марксизма в 1990 г. Питер Бергер очень точно уловил суть этой проблемы, назвав ее "семейной склокой"14. Дискуссия открылась статьей историка и экономиста из Восточной Германии Юргена Кучинского: он предложил считать предметом исторического материализма взаимоотношения общества, бытия и мышления - проблемы, требующие высшей спекулятивной изощренности; в отличие от исторического материализма, социология занимается "частными" общественными закономерностями15. Вероятно, замысел Кучинского состоял в том, чтобы вознести исторический материализм на недосягаемую высоту. Так же как сакральное величие японского императора не позволяет ему заниматься политикой и другими суетными проблемами, так и философское величие марксистской социальной доктрины не позволяет вникать в частности - пусть ими занимается социология. Оппоненты Кучинского отчетливо поняли этот замысел: "Ясно, что товарищ Кучинский, желая сделать доброе дело - теоретически обосновать необходимость материалистической социологии, - делает это совершенно неприемлемым способом, фактически путем ликвидации исторического материализма как науки"16. Ситуация выглядит запутанной. Тем не менее, в дискуссии о предмете социологии обнаруживаются три группы интересов. Точка зрения советского философского истэблишмента состоит в том, что социология - нечто вроде эманации материалистического понимания истории в область "конкретных исследований". При этом не вполне ясной остается роль главного редактора "Вопросов философии" М.Д.Каммари. "Красный профессор" и ортодокс, он много сделал для развертывания дискуссии, сам занимая жесткие позиции. Э.А. Араб-оглы и другие неортодоксально настроенные молодые обществоведы пытались освободить социологию от философского диктата и использовать в качестве щита методы точных наук. Эта позиция поддерживалась немногочисленным, но мощным движением математиков-экономистов (в конце 50-х годов была создана лаборатория математических методов в экономике под руководством академика В.С.Немчинова). И третья линия в полемике о соотношении исторического материализма и социологии была представлена польскими "ревизионистами" Ежи Вятром и Зигмунтом Бауманом - они недвусмысленно требовали освободить социологию от идеологии17. В Советском Союзе эта "группа интересов" не декларировалась, но, тем не менее, оказывала существенное влияние на позиционный конфликт. Конечно же, проблема заключалась не в социологии, а в либерализации идеологического режима.

В конце 50-х - начале 60-х гг. стали создаваться социологические институции. Вероятно, первым социологическим подразделением был сектор новых форм труда и быта в Институте философии. Под руководством П.Н. Федосеева обследовались рабочие и колхозники Горьковской области. Начинали эту работу Г.В. Осипов, Ю.Н. Семенов и Н.В. Новиков18. В Ленинградском университете действовала социологическая лаборатория, изучавшая отношение к труду рабочего класса (В.П. Рожин, А.Г. Здравомыслов, В.А. Ядов). В Свердловском университете сформировалась социологическая школа М.Н. Руткевича, впоследствии переместившаяся в Москву и сыгравшая, по мнению либералов, реакционную роль. В феврале 1961 г. был шанс создать в Свердловске Институт социологии, экономики и хозяйственного права19. Это было время реформ. В Академии наук предлагалось создать еще полторы сотни институтов. Социологические исследования вошли в жизнь на реформаторской волне. Массовые опросы стали проводить партийные органы, которые стремились опереться на общественное мнение в решении идеологических задач.

В июне 1958 г. состоялось учредительное собрание Советской социологической ассоциации. Ее основной задачей было представительство в Международной социологической ассоциации. Председателем ассоциации был назначен Ю. П. Францев. Кроме него в президиум социологического сообщества вошли одиннадцать человек - начальники, ни один из которых не занимался социологией. Институциональное оформление советской социологии было такой же мистификацией, как и политика мирного сосуществования, в рамках которой развивалась экспортная версия социологии.

В 1962 г. на Всесоюзном совещании заведующих кафедрами общественных наук выступил М.А. Суслов - "серый кардинал" партии. В учебные программы высших учебных заведений был введен курс научного коммунизма, основной целью которого являлось идейно-политическое воспитание студентов. Кафедры научного коммунизма фактически выполняли роль политотделов в институтах и университетах. "Научные коммунисты" сразу стали вести массовые опросы и быстро усвоили социологическую риторику. С этого времени начала развиваться "научно-коммунистическая" социология, которая оказала существенное влияние на стиль и репертуар исследований (к 1991 г. все кафедры научного коммунизма были закрыты и переименованы либо в кафедры социологии, либо политологии.) На Всесоюзной конференции "Конкретные социологические исследования и идеологическая деятельность" (1966 г.) социология рассматривалась как одно из главных средств коммунистического строительства. Крупный идеологический функционер Е.М. Тяжельников настаивал на создании при Академии наук социологического центра, "который бы координировал всю работу в этой области,.. а кроме того, в каждом обкоме, горкоме и райкоме партии следует иметь работника, специализирующегося по проблемам социологии20.

Идея создания системы социологических институтов и групп для постоянного контроля за общественным мнением и ситуацией в обществе была вполне осознана к середине 60-х гг. 25 февраля 1966 г. Президиум Академии наук СССР принял постановление "О мерах по улучшению организации и координации конкретных социальных исследований". В Академии создавался Научный совет по проблемам конкретных социальных исследований, сектор "исследования новых форм труда и быта" в Институте философии преобразовывался в отдел конкретных социальных исследований, в Институте экономики организовывались лаборатории социально-экономических и демографических проблем, сектор конкретных исследований культуры и быта народов СССР создавался в Институте этнографии, а в Институте государства и права - лаборатория социально-правовых исследований. Центральному экономико-математическому институту поручалась разработка математических моделей социальных процессов21. В 1968 г. по решению Президиума АН СССР на базе отдела конкретных социологических исследований Института философии создан Институт конкретных социальных исследований. Директором был назначен вице-президент Академии A.M. Румянцев22.

Научно-исследовательская работа в Институте конкретных социальных исследований была организована по "проектной" системе. "Проект" объединял группу специалистов для решения конкретной проблемы. "Проекты" объединялись в "направления". Направлений было три: I) социальная структура и социальное планирование; 2) управление социальными процессами; 3) история социологии. Первое направление возглавлялось Г.В. Осиповым, второе - Ф. М. Бурлацким, третье - И.С. Коном. К осени 1969 г. Институт провел помимо своих академических исследований около двадцати опросов для ЦК КПСС, Московского горкома партии и других партийных органов. Вообще, положение Института было двойственным. С одной стороны, он был средством идеологической работы, с другой - не мог вписаться в систему идеологических учреждений. Высокий интеллектуальный потенциал Института, атмосфера восторженности и ожидания чудесных открытий, напряженные личные отношения, подозрения со стороны руководящих инстанций - все это делало ситуацию крайне нестабильной. Осенью 1969 г. идеологической критике были подвергнуты "Лекции по социологии" Ю.A. Левады - текст, опубликованный в "Информационном бюллетене" Института. Это было использовано для атаки на социологическую науку, но A.M. Румянцеву удалось смягчить удар. На заседании дирекции Института 28 ноября 1969 г. он весьма реалистично оценил положение социологии. "На кого мы работаем?" - спросил директор. - Кто является заказчиком по конкретным социальным исследованиям?" И ответил: партия и правительство. У нас два заказчика и нет никаких иных заказчиков, кроме этих двух. Поэтому наши выступления имеют не только теоретический, но и сугубо политический характер. Мы даем материал для научной политики, для правильной политики общества, строящего коммунизм"23.

В 1972 г. ситуация осложнилась. Работу Института проверяла партийная комиссия. В ее заключении было указано отсутствие существенных научных результатов, выпуск идейно незрелых работ, некритическое отношение к буржуазной социологии. Кроме Левады обвинялись редакторы и авторы книги "Моделирование социальных процессов" (1970 г.), которые "пытались отгородить социологию от исторического материализма"24. Началась реорганизация института. Его директором был назначен М.Н. Руткевич, сторонник жестких, авторитарных методов руководства. С этого времени для социологической науки наступили тяжелые времена. Но нет худа без добра. "Революция" в социологии закончилась, начался период ее кумулятивного развития и медленного становления профессиональных структур. С 1974 г. выходит журнал "Социологические исследования", социологическая библиотека на русском языке насчитывает тысячи наименований, сформировались социологические школы.

В середине 80-х гг. понемногу начался закат социализма. К этому времени социология занимала достаточно прочные позиции в научном истэблишменте. Сотни специалистов имени ученые степени кандидатов и докторов по специальности "прикладная социология" (эта специальность все-таки входила в группу философских наук). В июне 1988 г. было принято постановление ЦК КПСС "О повышении роли марксистско-ленинской социологии в решении узловых проблем советского общества"25. Это было первое и последнее решение, которое приняла партия по вопросам социологии. Подготовка постановления шла под руководством секретаря ЦК КПСС Е.К. Лигачева, имя которого обычно соотносится с "силами тьмы". В результате началось триумфальное шествие социологии по стране Советов. Вместо эвфемизма "социологические исследования" в названии академического Института стало фигурировать слово "социология". В официальный перечень научных специальностей были включены "социологические науки", в том числе "теория, история и методология социологии", "социология образа жизни", "социология культуры", "социология общественного мнения", "методы социологических исследований" и др. Впоследствии некоторые специальности были признаны ненадежными и дезавуированы. Но все-таки тридцатилетняя война социологии с социальной философией - "семейная склока марксистов" - закончилась убедительной победой социологов. Теперь пришла очередь историческому материализму стать "ancilla sociologiae". В стране появились десятки кафедр социологии и политологии, борьба народных депутатов за популярность сделала социологические опросы эффективным коммерческим предприятием. В 1992 г. только в Москве действовало около десятка фирм, публикующих результаты опросов населения. Наиболее престижные фирмы собирают информацию для западных заказчиков со всеми вытекающими отсюда последствиями.



Процесс демократизации разрушил традиционные институциональные нормы академической деятельности, а также критерии успеха. Вертикальная мобильность в науке, как правило, не связана с профессиональными достижениями и прилежанием. Большее значение имеет способность заинтересовать политические инстанции и получить "паблисити" в массовой информации. Новый тематический репертуар социологии отличается выраженной политической экспрессивностью. Исследовательская программа Института социологии непосредственно связана с изучением кризисной ситуации в России26. При этом предполагается оказать научное воздействие на власть и демократическую общественность как с помощью ссылок на "мнение народа", так и риторическими средствами. Претерпевая очередной метаморфоз, русская социология продолжает оставаться тенью власти. После относительно короткого периода утраты групповых норм профессиональное сообщество начинает формировать новые критерии карьеры и статусной социализации, которые оставляют мало возможностей для независимого существования научного сотрудника.

1 T.L.Talmon. The Origins of Totalitarian Democracy. London: Secher & Warburg, 1955 First publ 1952

2 Соsеr L. Masters of Sociological Thought. Ideas in Historical and Social Context. 2-nd edition. New York, etc.: Harcourt Brace Jovanovich, Inc., 1977.

3 Novikov N. The Sociological Movement in the USSR (1960-1970) and the Institutionalisation of Soviet Sociology. - Studies in Soviet Thought. Vol. 23. No.2. February 1982. P. 99.

4 Голосенко И.А. Буржуазная социологическая литература в России второй половины XIX - начала XX веков (Библиографический указатель). М., 1984. С. 10.

5 Гортер Г. Исторический материализм. Перевод и предисловие И. Степанова. 2-е изд. М., 1924. С. 21.

6 Енчмен Э. Теория новой биологии и марксизм. Выпуск первый. Петербург, 1923. С. 80, 82.

7 Константинов Ф.В. Против догматизма и начетничества. - Вопросы философии. 1950. №3. С.110.

8 Иовчук М. Т. Роль социалистической идеологии в борьбе с пережитками капитализма. - Вопросы философии. 1955. №1. С. 5.

9 Немчинов B.C. Социология и статистика. - Вопросы философии. 1955. №6. С. 22-23, 26.

10 Архив Российской Академии наук. Фонд 499. Оп. I. Д. 381. ЛЛ. 7, 8.

11 Архив Российской Академии наук. Ф. 499. Сп. I. Д. 374. Л. II-I2

12 Там же. Л. 34.

13 Араб-оглы Э.А. Социология и кибернетика. - Вопросы философии. 1958. № 5. С. 145.

14 Berger P. Marxism and Sociology. Views from Eastern Europe. New York: Appleton-Century Croffs, 1969. P. Y11.

15 Кучинский Ю. Социологические законы. - Вопросы философии. 1957. № 5.

16 Вербин А.И., Келле В.Ж., Ковальзон М.Я. Исторический материализм и социология. - Вопросы философии. 1958. № 5. С. 152-153.

17 Myse Filozoficzna. 1957. N 1.

18 Архив Российской Академии наук. Ф. 499. Оп. I. Д. 608. Л. 16.

19 Там же. Д. 648. ЛЛ. 6-14.

20 Проблемы научного коммунизма. Выпуск 2. М., 1968. С. 98.

21 Развитие исследований в области общественных наук. – Вестник Академии наук СССР. 1966. № 5. С. 15, 16.

22 Организация Института конкретных социальных исследований. -Вестник Академии наук СССР.1968. № 9. С. 155.

23 Архив Российской Академии наук. Ф. 1977. Оп. I. Д. В. Л. 68.

24 Там же. Д. 32. Л. 4.

25 О повышении роли марксистско-ленинской социологии в решении узловых проблем советского общества. - Социологические исследования. 1988. № 5. С. 3-5.

26 Альтернативы социальных преобразований посттоталитарного общества. Исследовательская программа, 1992-1994. Руководитель - профессор В.А. Ядов. М.: Российская Академия наук. Институт социологии, 1992 (препринт).




с. 1

скачать файл