Григорьев, рассказчик Мишель Моретт


с. 1 с. 2 с. 3


Альбер КАМЮ

« Б Е С Ы »

Пьеса в трех частях по роману Достоевского

Перевод Ирины Мягковой

1959 г.

От издателя

Издательство «Галлимар», 1959 г.

В тексте этой пьесы использован не только канонический текст романа, но и «Исповедь Ставрогина», обычно издаваемая самостоятельно) и Записные книжки, которые Достоевский вел во время сочинения романа. Все три этих источника, послужившие основой для настоящей пьесы, были собраны в переводе Бориса Шлойзера в едином томе Библиотеки Плеяды.

Б Е С Ы впервые были сыграны 30 января 1959 года в Театре Антуана /директор Симон Беррио/ в декорациях и костюмах Мейо и в постановке Альбера Камю с участием следующих исполнителей в порядке их появления на сцене:

ГРИГОРЬЕВ, рассказчик - Мишель Моретт

Степан Трофимович Верховенский - Пьер Бланшар

Варвара Петровна Ставрогина - Таня Балашова

Липутин - Поль Гэй

Шигалев - Жан Мартен

Иван Шатов - Марк Эйро

Виргинский - Жорж Верже

Гаганов - Жорж Селье

Алексей Егорыч - Жео Валери

НИКОЛАЙ СТАВРОГИН - Пьер Ванек

Прасковья Дроздова - Шарлотт Класис

Даша Шатова - Надин Базиль

Алексей Кириллов - Ален Моте

Лиза Дроздова - Жанин Патрик

Маврикий Николаевич - Андре Умански

Марья Тимофеевна Лебядкина - Катрин Селлер

Капитан Лебядкин - Шарль Деннер

Петр Степанович Верховенский - Мишель Буке

Федька - Эдмон Тамиэ

Семинарист - Франсуа Марье

Лямшин - Роже Блен

Тихон - Жан Мюссели

Мария Шатова - Николь Кессель

Поскольку спектакль потребовал некоторых сокращений текста, сделанные купюры отмечены квадратными скобками.

ДЕКОРАЦИИ

1. У Варвары Петровны. Богатая гостиная в стиле времени.

2. Дом Филипповых. Симультанная декорация: гостиная и маленькая спальная. Мебель бедная.

3. Улица.

4. Дом Лебядкиных. Нищенская гостиная на окраине.

5. Лес.

6. У Тихона. Большая зала в монастыре.

7. Большая гостиная загородного дома Ставрогиных в Скворешниках

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Зал сначала в полной темноте. Затем свет прожектора высвечивает Рассказчика, неподвижно стоящего перед занавесом со шляпой в руке.

АНТОН ГРИГОРЬЕВ, РАССКАЗЧИК /учтив, ироничен, невозмутим/. Господа, странные события, свидетелями которых вам предстоит быть, произошли в нашем провинциальном городе не без участия многочтимого друга моего профессора Степана Трофимовича Верховенского. Профессор постоянно играл между нами истинно гражданскую роль. Он был либерал и идеалист, любил Запад, прогресс, справедливость и вообще всё возвышенное. Однако, возвысившись, он с пьедестала своего, к несчастию, вообразил, что царь и министры персонально им, Степаном Трофимовичем, недовольны, и проживал между нами, с большим достоинством охраняя положение гонимого и ссыльного мыслителя. Попросту говоря, три-четыре раза в год одолевали его приступы гражданской скорби, и он отлеживался в постели с грелкой на животе.

Жил он в доме своего друга - генеральши Варвары Петровны Ставрогиной, доверившей ему после смерти мужа воспитание единственного сына Николая. Ах, забыл вам сказать, что Степан Трофимович был дважды вдовцом и тоже имел единственного сына, которого отправил за границу. Обе его супруги умерли молодыми и, по правде говоря, не слишком были счастливы с ним. Нельзя же любить одновременно и женщину: и справедливость. Поэтому всю любовь Степан Трофимович перенес на своего ученика Николая Ставрогина, нравственным развитием которого он занимался с большим чувством вплоть до того дня, когда Николай удрал из дома и как-то безумно закутил. Степан Трофимович, таким образом, остался с глазу на глаз с Варварой Петровной, которая испытывала к нему дружбу безграничную, то есть часто его ненавидела. И здесь начинается моя история.
Картина первая

Гостиная Варвары Петровны Ставрогиной. РАССКАЗЧИК только что присел у стола и играет со Степаном Трофимовичем в карты.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Ах, я забыл дать вам снять. Простите, дорогой друг, но я ужасно спал эту ночь. Как я укоряю себя, что жаловался вам на Варвару Петровну!

ГРИГОРЬЕВ. Вы только оказали, что она держит вас из тщеславия и завидует вашей учености.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Вот именно. Ах нет, неправда! Ваш ход. Поверьте, это ангел чести и деликатности, а я - совершенно противоположное.



Входит СТАВРОГИНА, останавливается на пороге.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Опять карты!



МУЖЧИНЫ встают.

Сидите, пожалуйста, и продолжайте. У меня тут пало.



Перебирает бумаги на столе слева. Они продолжают играть, но СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ всё время поглядывает за Варвару Петровну, которая, наконец, произносит, не глядя в его сторону.

Мне казалось, что утром вы должны работать над вашей книгой.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Я гулял в саду. Я брал с собой Токевиля.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. А читали Поль-де-Кока. Вот уже пятнадцать лет, как вы заявили, что работаете над книгой.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Да, все материалы собраны, осталось их соединить. Да и что за дело! Я ведь забыт. Никому не нужен.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Вас больше бы помнили, если бы вы меньше играли в карты.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Да, я играю в ералаш. Это недостойно. Но кто же отвечает за это? Кто разбил мою деятельность и обратил ее в ералаш? Э, погибай Россия! Бью козырной!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Ничто не мешает вам работать и творчеством вашим доказать, что вас недооценили.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Вы забываете, шер ами, что я достаточно уже написал.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. В самом деле? Но кто об этом помнит?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Кто? Да хотя бы наш друг. Вы ведь помните?

ГРИГОРЬЕВ. Разумеется. Сначала были ваши лекции об аравитянах, затем вы начали исследование о необычайном нравственном благородстве каких-то рыцарей в какую-то эпоху, но прежде всего помню вашу диссертацию о возникшем было значении городка Ганау в эпоху между 1413 и 1428 годами и о тех особенных и неясных причинах, почему значение это вовсе не состоялось.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. У вас железная память, друг мой. Благодарю вас.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Речь не об этом. Речь о том, что вот уже пятнадцать лет вы говорите о книге, из которой не написали ни строчки.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Что из того?! Написать было бы слишком просто. Я же хочу остаться бесплодным и одиноким. Пусть они узнают, что потеряли! Хочу быть воплощенной укоризной!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Вы будете ею, если меньше будете лежать.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Меньше лежать?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Воплощенной укоризной можно лишь стоять, в лежачем положении она не сохраняется.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Стоя или лежа, важно воплощать идею. И действовать. Что, кстати, я и делаю и всегда согласно моим принципам. На этой неделе, например, я подписал протест.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Против чего?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Не знаю. Что-то вроде... нет, забыл. Но протестовать было необходимо - вот главное. Ах, в мое время всё было иначе. Работал по двенадцати часов в сутки...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Пяти-шести было бы вполне достаточно...

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. ...Рылся в библиотеках, сверялся, выписывал, бегал! Столько было надежд! По вечерам беседовали до рассвета, мечтали о будущем. Как были мы честны, крепки, как сталь, и нерушимы, как скала! То были чуть не афинские вечера: много музыки, испанские мотивы, любовь ко всему человечеству, Сикстинская мадонна... О друг мой, благородный, верный друг! Знаете ли, понимаете ли вы, что я потерял?..

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Нет.



В с т а е т .

Знаю только, что, если вы болтали до рассвета, то не могли работать по двенадцати часов в сутки. Впрочем, всё это вздор. Известно ли вам, что мой сын наконец возвращается... Мне нужно с вами поговорить.



ГРИГОРЬЕВ встает и подходит поцеловать ей ручку.

Спасибо, друг мой, вы деликатны. Побудьте в саду, мы вас позовем тотчас же.



ГРИГОРЬЕВ уходит.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Какое счастье, мой благородный друг, снова увидеть нашего Николя!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Да, я совершенно счастлива, в нем вся моя жизнь. Но я волнуюсь.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Волнуетесь?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Оставьте эту интонацию сиделки, да, волнуюсь. Кстати, вы носите красный галстуки, давно ли?..

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Это я... я только сегодня...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Вам не по летам, мне кажется. На чем я остановилась? Да, я волнуюсь. И вы отлично знаете, почему. Все эти слухи. Я не могу им поверить, но они меня гнетут. Распутство, жестокость, дуэли, всех оскорбляет, связался с каким-то отребьем петербургского общества! Вздор, вздор! Но вдруг это правда?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Это невозможно. Вспомните, какой это был нежный и задумчивый ребенок, как он был тих и застенчив. Лишь только избранные души способны вкушать, как он, священную тоску. Я это знаю наверное.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Но он уже не ребенок.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Но у него слабое здоровье. Вы помните, как он плакал ночи напролет. Возможно ли вообразить, чтобы он принуждал людей драться на дуэли?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Он вовсе не был слабым. Откуда вы это взяли? Несколько нервным, вот и всё. Но вы-то что выдумывали - будить его, двенадцатилетнего, среди ночи, чтобы изливать в слезах свои оскорбленные чувства. Хорош воспитатель!

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Милый ангел, он любил меня; он хотел моих излияний и плакал сам в моих объятьях.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Ангел изменился. Говорят, что я его не узнаю. Что он отличается чрезвычайной физической силой.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Но что он пишет в письмах?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Он пишет редко и коротко, хотя всегда почтительно.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Вот видите.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Ничего я не вижу. Пора бы оставить привычку говорить, ничего не сказав. И потом существуют факты. Разве не разжаловали его в солдаты за то, что он искалечил на дуэли другого офицера?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Это не преступление. Младая кровь кипит. Всё это очень по-рыцарски.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Да, но рыцари не живут в трущобах Петербурга и им не нравится водить компанию с бандитами и пьяницами.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ /смеясь/. Ах, всё это похоже на юность принца Гарри.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Что это за история?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Из Шекспира, мой благородный друг. Шекспира, бессмертного короля гениев, из великого Виля, наконец описавшего принца Гарри, предающегося кутежам с Фальстафом.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Надо перечитать пьесу. Кстати, делаете ли ваш моцион? Ходите ли ежедневно по шести верст прогуливаться, как вам прописано? Ну ладно, так или иначе, но я умолила вернуться. Порасспросите относительно его намерений. Я бы хотела оставить его здесь и женить.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Женить! Ах, как романтично! У вас есть кто-нибудь на примете?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Да, я думаю о Лизе, дочери моей подруги Прасковьи Дроздовой. Они теперь в Швейцарии вместе с воспитанницей моей Дашей... И потом, вам-то что за дело?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Я люблю Николя как родного сына.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. То есть не слишком сильно, поскольку вашего сына вы видели два раза в жизни, включая день его рождения.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Его воспитывали тетки. А я посылал ему доходы от именьица, оставленного матерью, и сердце мое страдало от этой разлуки. Впрочем, поросль оказалась чахлой: ни ума, ни сердца. Если бы вы видели письма, которые он мне посылает! Можно подумать, что он отдает приказания слуге. Я от всего моего родительского сердца спрашиваю, не хочет ли он приехать меня повидать, и знаете, что он мне отвечает? «Если и приеду, то чтобы проверить и привести в порядок счета».

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Пора бы уж знать, как заставить себя уважать. Ну хорошо, я ухожу. Сейчас придут ваши приятели. Друзья, пирушка, карты, атеизм, а главное - что за воздух, ужасный запах табака и мужчины. Ухожу. Не пейте слишком много, опять заболит живот... До скорой встречи!

Смотрит на него, пожимает плечами.

Красные галстуки!



У х о д и т .

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ /смотрит ей вслед, бормочет, оборачиваясь к письменному столу/. Жестокосердная и неумолимая! и не могу с ней говорить! Я напишу ей, напишу!



Идет к столу.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /вновь появляется/. И перестаньте мне писать! Мы живем в одном доме, заводить переписку просто нелепо. А вот и ваши приятели.



Она выходит.

Входят ГРИГОРЬЕВ, ЛИПУТИН, ШИГАЛЕВ.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Бонжур, мон шер Липутин, бонжур. Простите мне мое волнение... Меня не любят... Да, буквально ненавидят. А, не всё ль равно! Супруга ваша не с вами?

ЛИПУТИН. Нет, женщины должны оставаться дома взаперти и в страхе божием.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Разве вы не атеист?

ЛИПУТИН. Да, но не говорите об этом так громко. То-то и оно, что муж-атеист должен держать жену свою в страхе божием. Он становится таким образом еще свободнее. Взгляните на нашего друга Виргинского, я только что встретил его: он должен был сам идти за провизией; поскольку жена его находилась с капитаном Лебядкиным.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Да, да, про него это рассказывают. Но это неправда. Супруга его - благороднейшее создание. Впрочем, как и все супруги вообще.

ЛИПУТИН. Как же неправда? Сам Виргинский мне и рассказывал. Он обратил свою жену в наши убеждения, наглядно объяснил, что человек - свободен или должен быть свободным. Ну, она, стало быть, и освободилась и объявила вдруг Виргинскому, что в качестве супруга он отставлен и что она берет на его место капитана Лебядкина. А знаете, что сказал Виргинский, когда жена сообщила ему эту новость? Он сказал ей: «Друг мой, до сих пор я только любил тебя, теперь уважаю».

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Настоящий римлянин.

ГРИГОРЬЕВ. А я слышал совершенно обратное: при объявлении ему женой отставки он плакал навзрыд.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Да, да, это редкой чистоты сердце.



Входит ШАТОВ.

А вот и наш друг Шатов. Что слышно о вашей сестре?

ШАТОВ. Даша скоро должна вернуться. И раз уж вы о ней спросили, знайте, что теперь она скучает в Швейцарии вместе с Прасковьей Ивановной Дроздовой и Лизой. Рассказываю вам об этом, хотя, на мой взгляд, это вас вовсе не касается.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Разумеется. Но главное: она приезжает. Ах, дорогие мои, жить вдали от России совершенно невозможно, вуайе-ву...

ЛИПУТИН. Но и в России невозможно. Надо бы еще что-то придумать, а нечего.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Как же быть?

ЛИПУТИН. Всё надо переделать.

ШИГАЛЕВ. Да, но вы не учитываете последствий.



Нахмурившись, ШАТОВ садится и кладет возле себя картуз.

Входит ВИРГИНСКИЙ, потом ГАГАНОВ.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Здравствуйте, дорогой мой Виргинский. Как поживает ваша супруга?..



ВИРГИНСКИЙ отворачивается.

Ну, ну, мы ведь любим вас, даже очень любим.

ГАГАНОВ. Я зашел случайно, хотел повидать Варвару Петровну. Но, возможно, я здесь лишний?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. О нет, на дружеской пирушке всегда найдется лишнее место. У нас есть о чем порассуждать, и думаю, парадоксами вас не запугать.

ГАГАНОВ. Откинув царя, Россию и семью, рассуждать свободно можно обо всем.

Ш а т о в у .

Нэс-па?


ШАТОВ. Можно-то можно, да только не с вами.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ /смеется/. Выпьем за обращение друга нашего Гаганова.



З в о н и т .

Если только Шатов, нотр ирассибль Шатов1 не возражает. Ибо он весьма раздражителен, наш милый Шатов. Как молоко на огне. Шатова надо сначала связать, а потом уж с ним рассуждать. Глядите, глядите, уже готов, сердится. Ален, мон бон ами, вы же знаете, мы вас любим.

ШАТОВ. Тогда не обижайте меня.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Помилуйте, кто же вас обижает. Если я это сделал, простите великодушно. Мы слишком много говорим, согласен. Говорим, а надобно действовать. Действовать, действовать... или во всяком случае работать. Вот уже двадцать лет, как я бью в набат и зову к труду. Чтобы Россия воспряла, надобно иметь воззрения. Чтобы иметь воззрения, надобно трудиться. Будем трудиться, будем и свое мнение иметь...



АЛЕКСЕЙ ЕГОРОВИЧ приносит напитки и уходит.

ЛИПУТИН. А пока что следует упразднить армию и флот.

ГАГАНОВ. Одновременно?

ЛИПУТИН. Да, чтобы воцарился всеобщий мир!

ГАГАНОВ. Но если другие при этом не упразднят, не будет ли у них искушения нас захватить? Как это проверить?

ЛИПУТИН. Упраздним - и сразу узнаем.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ / возбужденно/. Ах, это парадокс. Но зерно истины определенно есть...

ВИРГИНСКИЙ. Липутин заходит слишком далеко, потому что не надеется дожить до торжества наших идей. Я же считаю, что начинать надо сначала - с уничтожения священников и семьи.

ГАГАНОВ. Господа, я, конечно, понимаю шутки... но одним махом упразднить армию, флот, священников и семью - ну уж нет, это слишком...

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Но поговорить-то об этом не грех. Говорить можно обо всем.

ГАГАНОВ. Но всё упразднить, так сразу, одним махом, одновременно, ах нет, нет...

ЛИПУТИЧ. Постойте, но вы верите в необходимость преобразования России?

ГАГАНОВ. Да, безусловно. Всё у нас так несовершенно.

ЛИПУТИН. Значит, нужен раздел.

СТЕПАН и ГАГАНОВ. Что?

ЛИПУТИН. Именно так. Чтобы преобразовать Россию, надо создать из нее федерацию, а прежде чем объединить в федерацию, нужно ее разделить. Это точно, как в математике.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Над этим следует поразмышлять.

ГАГАНОВ. Нет-с, меня не проведут за нос...

ВИРГИНСКИЙ. Для размышлений нужно время. А нужда не ждет.

ЛИПУТИН. Надо начинать с самого неотложного. Самое неотложное - это всех накормить. Книги, выставки, театры - это всё потом, позднее... Пара сапог важнее Шекспира.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Нет, уж этого я позволить никак не могу. Нет, нет и нет, мон бон ами. Бессмертный гений озаряет человечество. Пусть весь мир ходит босиком, и да здравствует Шекспир...

ШИГАЛЕВ. Вы все, сколько вас тут есть, не учитываете последствий.



У х о д и т .

ЛИПУТИН. Позвольте...

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Нет, нет, я этого принять не желаю. Наша любовь к народу...

ШАТОВ. Не любите вы народа.

ВИРГИНСКИЙ. То есть как? Я...

ШАТОВ /вопит, сверкая глазами/. Ни России, ни народа! Вы потеряли с ним свои связи, под народом вы воображали себе некое отдаленное племя с экзотическими обычаями, над которыми следует умиляться. Вы его просмотрели. А у кого нет народа, у того нет и бога. Вот почему и вы все, и мы все теперь -< или гнусные атеисты, или равнодушная, развратная прянь, и ничего больше! И вы тоже, Степан Трофимович, я вас нисколько не исключаю, даже на ваш счет и говорил, знайте это! Хотя вы и всех нас воспитали!



Хватает свой картуз и бросается к дверям.

Но СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ успевает его остановить голосом.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Отлично, Шатов, вы этого хотели, и я разгневан вместе с вами. А теперь помиримся.



Благодушно протягивает ему с кресел руку, которую Шатов, насупившись, пожимает.

Выпьем за всеобщее примирение!

ГАГАНОВ. Выпьем. Но меня не проведут за нос!

П ь ю т .

Входит ВАРВАРА ПЕТРОВНА.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Не беспокойтесь. Выпейте за здоровье моего сына Николя. Он только что приехал. Сейчас переоденется и выйдет показаться вашим друзьям.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Как вы его нашли, ма нобль ами?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Я в восторге от его вида, он очень красив.



Смотрит на собравшихся.

Ну да, почему бы об этом не сказать: за это время столько было разных слухов о нем, что я не против показать, что такое мой сын на самом деле.

ГАГАНОВ. Мы очень рады его видеть, дорогая!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /глядя на Шатова/. А вы, Шатов, счастливы, что снова встретитесь со старым другом?



ШАТОВ неловко встает и нечаянно задевает наборный рабочий столик, который с грохотом падает.

Поднимите, пожалуйста, столик. Он разбился - тем лучше.



О с т а л ь н ы м .

О чем вы беседовали?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. О надежде, ма нобль ами, и о светлом будущем, которое уже сияет нам в конце нашей мрачной дороги... Ах, наконец-то останутся позади все беды и гонения. Ссылке настает конец, заря восходит...

На пороге появляется НИКОЛАЙ СТАВРОГИН.

Ах, мон шер анфан!



ВАРВАРА ПЕТРОВНА делает движение навстречу сыну, но его невозмутимый вид ее останавливает. Смотрит на него с тревогой. Несколько секунд тягостного молчания.

ГАГАНОВ. Как поживаете, дорогой Николя?..

СТАВРОГИН. Спасибо, хорошо.

И тотчас же поднимается радостный гомон.

НИКОЛАЙ идет к матери - поцеловать у ней ручку. СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ идет к Николаю и обнимает его. НИКОЛАЙ улыбается Степану Трофимовичу и снова принимает свой невозмутимый вид в обращении с другими, которые все, кроме Шатова, его поздравляют с приездом. Постепенно затянувшееся молчание Ставрогина снижает уровень энтузиазма.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /разглядывая Николая/. Милое, милое дитя, ты грустишь, ты ломишься. Это хорошо.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ / подносит ему рюмку/. Мон бон Николя!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Продолжайте, прощу вас. Мне кажется, вы говорили о заре.



СТАВРОГИН поднимает бокал, обратившись к Шатову, который тотчас уходит, не говоря ни слова. СТАВРОГИН вдыхает запах спиртного и ставит бокал на стол, не выпив.

ЛИПУТИН /после момента всеобщей неловкости/. Итак, известно ли вам, что новый губернатор уже здесь?



ВИРГИНСКИЙ в своем углу слева что-то говорит Гаганову.

ГАГАНОВ /в ответ Виргинскому/. Но меня не проведут за нос.

ЛИПУТИН. Он собирается как будто всё здесь перевернуть. Вот было бы странно.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Ничего не будет. Всё это лишь административный восторг.



СТАВРОГИН садится на место, где сидел Шатов. Сидя прямо, с видом задумчивым и угрюмым, он разглядывает Гаганова.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Что вы этим хотите сказать?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Неужто болезнь вам незнакома? То есть... Ву саве, ше ну. Поставьте какую-нибудь самую последнюю ничтожность у продажи каких-нибудь дрянных билетов на железную дорогу, и эта ничтожность тотчас же сочтет себя вправе смотреть на вас Юпитером, когда вы пойдете взять билет, пур ву монтре сон пувуар. «Дай-ка, дескать, я покажу над тобою мою власть...» Это и есть восторг ничтожества, ву компрене? Припадок административного восторга.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Сократите, если можете, Степан Трофимович.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. И хотел сказать... Что бы там ни было, мне знаком также и новый губернатор, замечательно красивый мужчина, из сорокалетних...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. С чего вы взяли, что красивый мужчина? У него бараньи глаза.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. В высшей степени. Но уж я уступаю, так и быть, мнению наших дам...

ГАГАНОВ. Вам не кажется, что не следует критиковать нового губернатора, не посмотрев его в деле?

ЛИПУТИН. Почему бы и не покритиковать? Он - губернатор, и этого достаточно.

ГАГАНОВ. Разрешите...

ВИРГИНСКИЙ. Именно из-за таких рассуждении, как у господина Гаганова, Россия всё глубже погружается в невежество. Ему хоть лошадь на пост губернатора назначь - он скажет, что надо проверить ее в деле.

ГАГАНОВ. Но позвольте, вы меня оскорбляете, и я этого никак не могу позволить. Я сказал... то есть... в конце концов, нет, нет и нет, меня не проведут за нос...



СТАВРОГИН вдруг в полном молчании присутствующих, установившемся при первом его движении, пересекает сцену, с задумчивым видом подходит к Гаганову, медленно поднимает руку и, крепко ухватив Гаганова за нос, тянет за собой к середине сцены.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /с тоской кричит/. Николя!



НИКОЛАЙ отпускает Гаганова, отступает несколько шагов назад и смотрит на него, задумчиво улыбаясь. После секунды растерянности - ужаснейший шум. Все окружают Гаганова, усаживают его, совершенно ошеломленного, на стул. НИКОЛАЙ СТАВРОГИН делает полуоборот и уходит. ВАРВАРА ПЕТРОВНА с блуждающим взором несет Гаганову стакан.

ГАГАНОВ. Он... Как это он... Ко мне, на помощь!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /Степану Трофимовичу/. Боже мой, он сошел с ума...

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Да нет, тре шер, это шальная, ветреная молодость...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /Гаганову/. Простите Николая, умоляю вас.

Возвращается СТАВРОГИН. Выдерживает паузу, затем решительно направляется к Гаганову, который испуганно встает при его приближении. НИКОЛАЙ говорит, насупившись, скороговоркой.

СТАВРОГИН. Вы, конечно, извините... Я, право, не знаю, как мне вдруг захотелось... глупость...



Смотрит прямо перед собой со скучающим видом.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ /подходя к Ставрогину с другой стороны/. Таких извинений недостаточно, Николя.



Т о с к л и в о .

Прошу вас, дитя мое. Сердце у вас доброе и благородное? человек вы образованный, воспитанный и вдруг являетесь в таком загадочном и опасном для всех колорите. Пожалейте, по крайней мере, вашу матушку.

СТАВРОГИН /смотрит сначала на мать, потом на Гаганова/. Хорошо, я все объясню. Но только по секрету и одному лишь господину Гаганову, который меня поймет.

ГАГАНОВ застенчиво подходит ближе. СТАВРОГИН наклоняется к нему и прихватывает зубами верхнюю часть уха Гаганова.

ГАГАНОВ /прерывающимся голосом/. Николя, Николя!



Окружающие смотрят на них, еще не понимая, в чем дело.

/Испуганно/. Николя, вы кусаете меня за ухо.



К р и ч и т .

Он кусает меня за ухо!



СТАВРОГИН отпускает Гаганова и, не двигаясь с места, продолжает хмуро его разглядывать.

ГАГАНОВ выбегает, в ужасе, крича.

Караул! Караул!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /идет к сыну/. Николай, ради всего святого!

НИКОЛАЙ смотрит на нее, слабо улыбается и навзничь и падает в припадке.

З а т е м н е н и е .

РАССКАЗЧИК. Гаганов несколько недель провел в постели. Николай Ставрогин тоже. Но выздоровел, представил достойные объяснения и уехал в довольно длительное путешествие. Единственным местом, где он задержался на некоторое время, была Женева, но вовсе не из-за трепетного очарования самого города, а потому что там он встретил Дроздовых, мать и дочь.



Картина вторая

Гостиная Варвары Петровны. На сцене ВАРВАРА ПЕТРОВНА и ПРАСКОВЬЯ ИВАНОВНА.

ПРАСКОВЬЯ. Ах, дорогая, во всяком случае, рада-радешенька сдать тебе с рук на руки Дашу Шатову. Ничего такого не хочу сказать, но сдается мне, не будь ее там, не было бы этой размолвки между твоим Николя и моей Лизой. Заметь, я ничего толком не знаю. Лиза слишком горда и строптива, чтобы говорить со мной об этом. Но факт то, что между ними что-то произошло, Лиза была обижена, бог знает почему, и кажется, придется тебе спросить о причинах твою Дашу, хотя...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Терпеть не могу намеков. Прасковья, скажи всё, что ты знаешь наверняка. Должна ли я поверить, что у Даши с Николаем была интрижка?

ПРАСКОВЬЯ. Интрижка, что за слово, дорогая? И потом я вовсе не хочу сказать, что ты должна поверить... Я слишком тебя люблю. Как ты могла подумать...



Вытирает слезы.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Не плачь. Я не обиделась. Скажи-ка попросту, что произошло.

ПРАСКОВЬЯ. Да ничего, нэс-па? Он влюблен в Лизу, это точно, и уж тут, сама понимаешь, я ошибиться никак не могу. Женская интуиция!.. Но ты ведь знаешь характер Лизы. Как бы это сказать - строптивый и насмешливый. А Николай - гордый. Боже, какая гордыня, истинно твой сын. Ну, так он не мог насмешек перенести и сам стал насмешлив.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Насмешлив?

ПРАСКОВЬЯ. Вот именно. А Лиза стала при всяком удобном случае к Николаю придираться. Заметила она, что тот с Дашей иногда говорит, ну и стала беситься. Тут уж и мне, матушка, житья не стало. Раздражаться мне доктора запретили, и так это хваленое озеро ихнее мне надоело, только зубы от него разболелись. Я потом узнала, что от Женевского озера зубы болят; свойство такое. В конце концов Николай уехал. По-моему, они опять сойдутся.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Коли всё было так, то пустая размолвка; все вздор! Да и Дарью я слишком знаю; вздор, вздор. Да сейчас же все и выясним.



З в о н и т .

ПРАСКОВЬЯ. Нет, нет, прошу тебя...



Входит АЛЕКСЕЙ ЕГОРЫЧ.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Скажи Даше, что я ее жду.



АЛЕКСЕЙ ЕГОРЫЧ уходит.

ПРАСКОВЬЯ. Про Дашеньку я, покаюсь, согрешила. Одни только обыкновенные были разговоры, да и то вслух. При мне, по крайней мере. Раздражение Лизы на меня подействовало. И потом, озеро это. Правда, что успокаивает, да только потому что надоедает. А как надоедает, нэс-па, так и снова раздражаться начинаешь ...



Входит ДАША.

Дашенька, голубушка моя! Как грустно, что мы расстаемся. И больше не будет прекрасных наших вечерних разговоров в Женеве. Ах, Женеве! До свиданья, дорогая!



Д а ш е .

До свиданья, милочка, дорогуша, ма коломб.



В ы х о д и т .

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Сядь сюда.



ДАША садится.

Возьми вышивание.



ДАША берет пяльцы на рабочем столике.

Расскажи мне о своем путешествии.

ДАША /ровным, но несколько усталым голосом/. О, я прекрасно провела время, вернее, полезно. Европа поучительна, да. Мы так сильно отстали от них. И...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Оставь Европу. Ничего у тебя нет такого особенного, о чем хотела бы ты сообщить.

ДАША /смотрит на нее/. Нет, ничего.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. На душе, на сердце, на совести?

ДАША /с угрюмой твердостью/. Ничего.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Так я и знала. И никогда в тебе не сомневалась. Ты мне была как дочь. И брату твоему я помогаю. Не правда ли, ты не хотела бы сделать что-то такое, что причинило бы мне неприятность?

ДАМ. Нет, ничего, храни вас господь.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Послушай. Я думала о тебе. Оставь свое рукоделье и сядь рядом со мной.



ДАША садится рядом.

Хочешь замуж?



ДАША смотрит на нее.

Стой, молчи. Во-первых, есть разница в летах. Но ты рассудительна. Впрочем, он еще красивый мужчина. Одним словом, это Степан Трофимович, который был твоим учителем и которого ты всегда уважала. Ну?



ДАША снова смотрит на нее.

Знаю, он легкомыслен, мямля, эгоист. Но у него есть и достоинства, которые ты оценишь тем более, что я тебя об этом прошу. Его стоит за беззащитность его любить. Ты ведь меня понимаешь?



ДАША делает утвердительный жест.

/Взрываясь/. Я так и знала, меньше не ждала от тебя. Он тебя любить будет, потому что должен, должен; он обожать тебя должен. Стой, он тебя слушаться будет; не сумеешь заставить - дура будешь. Но никогда не доводи до последней черты - и это первое правило в супружестве. Слушай, Дарья; нет выше счастья, как собою пожертвовать. И к тому же ты мне сделаешь большое удовольствие, а это главное. Но я тебя не неволю, всё в твоей воле. Ну, говори.

ДАША /медленно/. Если уж непременно надобно замуж выйти, выйду.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Непременно? Ты на что это намекаешь?



ДАША молчит, опустив голову.

Ты только что сказала глупость. Это хоть и правда, что я вздумала тебя замуж выдать, но это не по необходимости, слышишь? Просто мне так придумалось. Скрывать здесь нечего, нэс-па?

ДАША. Да, я сделаю, как вам угодно.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Значит, согласна. Тогда перейдем к деталям. Сразу после венца я тебе выдам пятнадцать тысяч рублей. Из них восемь тысяч ты отдашь Степану Трофимовичу. Приятелям ходить позволяй раз в неделю; а если чаще, то гони. Но я сама буду тут.

ДАША. А - Степан Трофимович вам уже говорил что-нибудь об этом?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Нет, он ничего не говорил, но... он сейчас скажет,



Внезапным движением встает и набрасывает себе на плечи черную шаль.

ДАША следит за ней взглядом.

Неблагодарная! Что у тебя на уме? Неужто ты думаешь, что я скомпрометирую тебя? Да он сам на коленках будет ползать просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено!



Входит СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. ДАША встает.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Ах, Дашенька, красавица моя, какая радость снова видеть вас!



Целует ее.

Вот вы и с нами!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Оставьте ее. У вас еще будет время ее приласкать, вся жизнь впереди. Мне нужно с вами поговорить.

ДАША выходит.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Хорошо, мон ами, хорошо. Но вы же знаете, как я люблю мою маленькую воспитанницу.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Знаю, но перестаньте вы называть ее все время своей маленькой воспитанницей. Она выросла! Это невыносимо. Фу, как вы всегда накурите!

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Я только...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Сядьте. Речь не об этом. Речь о том, что вас надобно женить.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ /потрясен/. Меня женить? Третий раз в пятьдесят три года?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Что значат ваши пятьдесят три года! Пятьдесят лет - вершина жизни. Я это точно знаю, мне самой скоро пятьдесят. К тому же вы красивый мужчина.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Вы всегда были ко мне снисходительны, мон ами. Но должен вам сказать... Я не ожидал... Ну да, пятьдесят лет - еще не старость. Несомненно...



Смотрит на нее.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Я помогу вам. Вы получите свое приданое. Да, забыла сказать. Вы женитесь на Даше.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ / вздрагивает/. На Даше... а я думал... Даша! Мэ сэ тюн анфан!

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Ребенок, которому двадцать лет, слава богу! Не вертите, пожалуйста, зрачками, прошу вас, вы не в цирке. Вы очень умны и учены, но вы ничего не понимаете в жизни. За вами постоянно должна нянька ходить. Я умру, и что с вами будет? А Даша будет вам хорошею нянькой. К тому же я сама буду тут, не сейчас же умру. И потом, это ангел кротости.



Г о р я ч о .

Понимаете ли вы, если я сама вам говорю, что она ангел кротости!

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Знаю, знаю, но ведь разница в возрасте. Я воображал... В крайнем случае, вуайе ву, кто-нибудь моего возраста...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. Ну так что! Вы сформируете ее к жизни, разовьете ее сердце... Дадите ей имя. Вы, может быть, спасете ее, спасете!

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Но она?.. Вы ей говорили?

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. О ней не беспокойтесь. Конечно, вы должны ее сами просить, умолять сделать вам честь, понимаете? Но не беспокойтесь, я сама буду тут. К тому же вы ее любите.



СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ встает, покачиваясь.

Что с вами?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Я... я согласен, конечно, раз вы этого хотите, но... я никогда не мог вообразить, что вы решитесь...

ВАРВАРА ПЕТРОВНА. На что же?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Не имея к тому особо важных причин... никогда бы не подумал, что вы решитесь женить меня... на другой женщине.

ВАРВАРА ПЕТРОВНА /вскакивает/. На другой женщине...



Смотрит на него испепеляющим взглядом, потом направляется к двери, однако, не дойдя до двери, возвращается.

Я никогда, слышите, никогда не прощу, что вы хоть на миг могли себе вообразить, что между вами и мною...



Хочет уйти, но входит ГРИГОРЬЕВ.

Я... Здравствуйте, Григорьев.



Степану Трофимовичу.

Стало быть, вы согласны. Я сама всё улажу. А сейчас поеду к Прасковье, расскажу ей о наших планах. И приведите себя в порядок. Стареть вам никак нельзя.



У х о д и т.

ГРИГОРЬЕВ. Варвара Петровна как будто чем-то взволнована...

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Это мне нравится... Ведь я тоже могу терпение потерять и... не захотеть...

ГРИГОРЬЕВ. Не захотеть чего?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Я, может быть, потому согласился, что мне наскучила жизнь и мне всё равно. Но она может меня раздражить, и тогда мне будет уже не всё равное я обижусь и откажусь.

ГРИГОРЬЕВ. Откажетесь от чего?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Откажусь жениться. О, я, наверное, не должен был об этом говорить. Но вы мне друг, и это всё равно что я сказал бы себе самому. Да, меня хотят женить на Даше. Я согласился, в общем, да, согласился. В моем-то возрасте! Ах, мой друг, супружество губительно для души, хоть сколько-нибудь гордой и свободной. Супружество меня развратит, оно истощит мою энергию, и я не смогу больше служить человечеству. Пойдут дети, и бог знает, будут ли они моими. Да нет, не будут - мудрецу пристало глядеть правде в глаза. А я согласен, потому что мне скучно. Да нет, не потому я согласился, что скучно. А что долг этот существует...

ГРИГОРЬЕВ. Вы сами на себя клевещете. Чтобы жениться на молодой и красивой девушке, деньги вовсе не нужны.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Увы, деньги мне нужны гораздо больше, чем женитьба на молодой и красивой девушке... Знаете, я ведь скверно управлял имением, которое досталось моему сыну от его матери. Он несомненно потребует восемь тысяч рублей, которые я ему должен. Его обвиняют, что он революционер, социалист, что хочет разрушить Бога, собственность, ет цетера. Про бога ничего не скажу, но что касается собственности, то за свою он держится обеими руками, уверяю вас. И поскольку для меня это долг чести, я должен принести себя в жертву.

ГРИГОРЬЕВ. Всё это делает вам честь. Отчего же вы жалуетесь?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Здесь есть еще одно. Я подозреваю, видите ли... О, я не так глуп, как кажется в ее присутствии! Почему нужно так торопиться с этим браком? Даша была в Швейцарии. Там увиделась с Никеля. И теперь...

ГРИГОРЬЕВ. Не понимаю.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Да, всё очень таинственно. И что это за тайны? Не хочу я жениться на чужих грехах. Да, чужих грехах! О, боже, великий и милосердный, утешь меня!..

Входят ЛИЗА и МАВРИКИЙ НИКОЛАЕВИЧ.

ЛИЗА. Это он, Маврикий, наконец-то он! Степан Трофимович, это вы?



Степану Трофимовичу.

Неужто не узнаете меня?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Боже, боже! Лиза, дорогая. Анфен минют де бонёр!

ЛИЗА. Да, двенадцать лет как мы не виделись. Ну, вы рады, сознайтесь, что рады со мной встретиться. Не забыли вашу ученицу?



СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ бежит к ней, хватает ее руку и глядит на нее, не в состоянии выговорить слова.

Вот вам букет. Я хотела было пирог вместо букета, но Маврикий Николаевич посоветовал цветы. Деликатнейший человек. Вот, Маврикий Николаевич, я хочу, чтобы вы стали друзьями. Я его очень люблю, больше всех на земном шаре. Познакомьтесь с моим дорогим учителем, Маврикий.

МАВРИКИЙ. Почту за честь.

ЛИЗА /Степану/. Как я рада видеть вас! И вместе с тем мне грустно. Почему мне в эдакие минуты всегда становится грустно, разгадайте, ученый человек. Я всю жизнь думала, что и бог знает, как буду рада, когда вас увижу, и всё припомню, и вот совсем как будто не рада, несмотря на то, что вас люблю.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Это не страшно. Видите, я тоже, любя вас, готов заплакать.

ЛИЗА. Ах, боже, у него висит мой портрет.



Снимает со стены миниатюру.

Неужто я была таким хорошеньким ребенком? Неужто это мое лицо? Не хочу и смотреть на него. Одна жизнь прошла, началась другая, потом другая прошла - началась третья и всё без конца.



Смотрит на Григорьева.

Видите, какие я старые вещи рассказываю!

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Я совершенно забыл, просто голову потерял, представить вам Григорьева, енэкселян ами.

ЛИЗА /с некоторой долей кокетства/. Ах, это вы конфидент Степана Трофимовича. Вы мне очень симпатичны.

ГРИГОРЬЕВ. Право, я не заслуживаю этой чести.

ЛИЗА. Ну, ну, что же стыдиться того, что вы прекрасный человек.



Отворачивается от него, он смотрит на нее с восхищением.

Даша вернулась вместе с нами. Да и вы и сами, верно, знаете. Это ангел. От всей души желаю ей счастья. Кстати, она много говорила мне о своем брате. Что такое этот Шатов?

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Это здешний фантазер, ен пане крё, был социалистом, потом радикально изменил убеждения и теперь живет идеями Бога и России.

ЛИЗА. Я сама слышала, что он какой-то странный. Хочу с ним познакомиться, у меня для него много работы.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. О, непременно, э ву фере ен бьенфэ.

ЛИЗА. При чем тут благодеяние? Мне он интересен, я хочу с ним познакомиться, и потом мне просто необходим помощник.

ГРИГОРЬЕВ. Я довольно хорошо знаю Шатова, и если вы мне поручите передать ему, то я сию минуту схожу.

ЛИЗА. Я бы и сама к нему сходила. Хотя мне не хотелось бы его беспокоить, как, впрочем, и никого в этом доме. Но мы должны быть дома через четверть часа. Вы готовы, Маврикий Николаевич?

МАВРИКИЙ. К вашим услугам.

ЛИЗА. Отлично, вы - прекрасный человек.



Степану Трофимовичу, идя к двери.

Не знаю, как у вас, а у меня просто ужас перед некоторыми людьми, даже если они красивы и умны. Все-таки иметь сердце: - это самое главное. Кстати, поздравляю вас с браком.

СТЕПАН ТРОФИМОВИЧ. Как, вы уже знаете?

ЛИЗА. Ну да, Варвара Петровна только что нам сообщила. Прекрасная новость! И я уверена, что Даша никак ее не ожидала. Пойдемте, Маврикий Николаевич...



З а т е м н е н и е .

РАССКАЗЧИК. Итак, я направился к Шатову, поскольку этого хотела Лиза, которой, как мне казалось, я уже ни в чем не мог бы отказать, хотя я вовсе не поверил объяснениям по поводу внезапно возникших у нее желаний. Вскоре я, и вы вместе со мной, оказался в более скромном квартале города, на Богоявленской, в доме Филиппова, где хозяйка сдавала комнаты с обшей гостиной /по крайней мере, она называла это гостиной/ весьма интересным квартирантам - Лебядкину и его сестре Марии, Шатову и инженеру Кириллову.




Картина третья.

На сцене - гостиная и маленькая комната Шатова справа. Дверь слева ведет в комнату Кириллова. В центре, в глубине гостиной, еще две двери, одна ведет к выходу, другая к лестнице на второй этаж. Посредине гостиной КИРИЛЛОВ лицом к публике и с очень серьезным видом занимается гимнастикой.

КИРИЛЛОВ. Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...



Д ы ш и т .

Раз, два, три, четыре...



Входит ГРИГОРЬЕВ.

ГРИГОРЬЕВ. Я вам помешал? Я ищу Ивана Шатова.

КИРИЛЛОВ. Он вышел. Вы мне не мешаете, но мне осталось сделать еще одно упражнение. Вы позволите?


с. 1 с. 2 с. 3

скачать файл