Исповедь Люцефера


с. 1 с. 2 с. 3 с. 4
Часть вторая


Саша и опомниться не успела, так быстро за ней захлопнулось дверь. В последнюю секунду она заметила ужас на лице охранника. Казалось, он и не сомневался, что отворяет двери в лабиринт Минотавра. И только сейчас Саша поняла, что охранник предварительно не сделал обязательной вещи — он не посмотрел в глазок и не дал заключенному никакой команды. Впрочем, к охраннику у Саши имелись теперь и более серьезные претензии — в камере было абсолютно темно! Только мертвый свет звезд, мерцающих на черном небе
в маленьком окошке под самым потолком камеры, давал хоть какое-то ощущение пространства.

 

*******



 

   — Потрудитесь включить свет, — громко сказала Саша, пытаясь сохранить хотя бы видимость самообладания.

   Как она могла войти в камеру, видя, что свет не включен?! Господи, о чем она думала?! Саша мысленно выругала себя за глупость и опрометчивость.

   — Ах да, свет... — из-за дверей послышался якобы сочувственный голос Юрия Анатольевича. — Конечно-конечно, сейчас дадим свет. Подождете минутку?..

   После этого он неспешно обратился к охраннику:

   — Пойди, братец, к рубильнику. Включи молодым людям свет. Темнота их почему-то не устраивает.

   По коридору раздались быстрые шаги охранника, бегущего к выключателю на посту дежурного.

   Саша стояла в темноте камеры, прижавшись к двери, едва сдерживая дрожь в ногах. Раньше она и не понимала, что значит «ни жива ни мертва». Она часто чувствовала себя «мертвой», очень редко «живой», но так, чтобы и то и другое сразу, — впервые. Саша слушала удары своего сердца, чувствовала, как струйки холодного пота сбегают по спине, и смотрела в темноту.

   Нет, не смотрела. Она впилась в нее глазами, пытаясь разглядеть в ней этого страшного человека. В какое-то мгновение ей показалось, что она физически ощущает его дыхание. Совсем рядом, на своем теле — животное, хищное, голодное дыхание. Он обнюхивал ее, как зверь, изучающий будущую жертву. Плавные, выверенные движения. Саша почувствовала его запах — глубокий, будоражащий, пряный — и задрожала всем телом.

   Саша готова была закричать. Но только ее крик стал подниматься от живота к глотке, как вдруг свет зажегся и на миг даже ослепил Сашу.

   В продолговатой камере в трех-четырех метрах от нее, скинув с себя синее тюремное одеяло и опустив ноги с кровати, сидел мужчина. Смуглый, темноволосый, абсолютно голый, абсолютно спокойный, абсолютно... красивый.

   От неожиданности Саша поперхнулась и закашлялась. Вышло как-то очень по-дурацки, но справиться с собой Саша уже не могла. Она кашляла и кашляла, закрывая рот обеими руками и отворачиваясь в сторону. Видимо, она инстинктивно ждала, что этот мужчина, наконец, смутится и начнет одеваться. Но все тщетно, он не двигался с места.

   А взгляд Саши, заходящейся в нервном кашле, вдруг стал непослушным. Нет, она не хотела смотреть на этого человека, пока он не оденется. Но это получалось как-то само собой — ее взгляд предательски падал на обнаженное тело заключенного. Она отворачивалась, но взгляд снова возвращался к его телу,

   Саша воровала недозволенную ей красоту.

   — Вам помочь? С вами все в порядке? — спросил он через некоторое время и поднял на Сашу глаза.

   Сашу обдало жаром. Бархатный, укутывающий голос. Теплый, словно одеяло из тончайшей верблюжьей шерсти. Глубоко посаженные, большие, с хищным прищуром темно-синие светящиеся глаза, каких не бывает. Длинные выгнутые ресницы под густой линией черных, как смоль, бровей. Пронзительный, пронзающий взгляд.

   — Да, в порядке, спасибо, — еле выговорила Саша, продолжая надсадно откашливаться. — Оденьтесь, пожалуйста...

   — Зачем?

   — Я должна провести допрос, — объяснила Саша.

   — Не буду вам в этом препятствовать, — заверил ее мужчина.

   — Ну так оденьтесь! — разозлилась Саша и закашлялась еще больше.

   — Если вы не перестанете кашлять, — ответил он, — я буду вынужден проверить, нет ли у вас в горле инородного тела и не надо ли его аспирировать...

   Краем сознания Саша представила, что сейчас этот голый, красивый, как божество, мужчина встанет, подойдет к ней и начнет проводить какие-то манипуляции с ее телом. Приступ животного ужаса. Она поперхнулась еще раз, и кашель внезапно прекратился, словно выключился.

   — Пожалуйста, оденьтесь, — попросила Саша.

   — Вы просите? — он улыбнулся.

   Саша запаниковала, физически, где-то внутри, даже не под ложечкой, а еще ниже. Словно у нее в животе сотни маленьких бабочек затрепетали крыльями. Люди не должны так улыбаться, это нечестно, неправильно. Это жестоко! Это обезоруживает, обнажает, лишает сил. Они не должны этого делать! Саша обмякла.

   Его чувственные губы открыли ряд жемчужно-белых зубов. Он весь светился изнутри, бессовестно наслаждаясь ее смущением. Ямочки на слегка впалых щеках. Тонкие складки кожи, от прищуренных глаз сбегающие к выступающим скулам. Волевой и при этом необыкновенно изящный подбородок — квадратный, с такой же ямочкой.

   Понимает ли он, что делает с ней?..

   — Да, я прошу, — из последних сил вымолвила Саша.

   — Я оденусь, — он снова улыбнулся с лукавством хищника и поднялся с кровати. — Да вы не стойте там, присаживайтесь.

   Он показал Саше на единственный стул рядом с прикрепленной к стене небольшой столешницей. Саша, словно под гипнозом, пытаясь не смотреть на его безупречное тело, сделала три необходимых шага и положила папку на стол. Ноги подкашивались. Она хотела подвинуть стул, чтобы не находиться так близко к заключенному, но оказалось, что стул неподвижен, привинчен к полу.

   Вздрогнув, Саша села и закрыла глаза — просто, чтобы не смотреть... И вновь вокруг нее это прежнее чувство, только гораздо сильнее! Она чуть не задохнулась! Животное, хищное дыхание голодного зверя — прямо у нее под одеждой. Плавные, выверенные движения... и запах — глубокий, будоражащий, пряный.

   В ужасе открывая глаза, Саша жадно схватила воздух и захлебнулась им...

 

*******



 

   Он одевался, не сводя с Саши глаз. Он ловил каждое ее поползновение украдкой взглянуть на его красоту. А эти поползновения были, потому что Саша больше не принадлежала себе. Нельзя было не смотреть на него, нельзя было не любоваться тем, как он одевается. В сущности, он лишь натянул на голое тело штаны арестантской робы и сверху облачился в рубаху-куртку.

   Но важно ведь не что, важно — как. А это «как» было виртуозно — грация, плавность, сила и энергия. Как он двигался! Если бы на эту мистерию можно было смотреть вдоволь, то Саша, наверное, умерла бы с голода, не найдя в себе сил оторваться от столь завораживающего зрелища. А если бы у нее спросили, во что он был одет, она бы, не сомневаясь, сказала — в королевские одежды.

   — Так лучше? — он стоял в полутора метрах от Саши — в штанах и незастегнутой куртке на голое тело.

   — Нет, — ответила Саша, подумав, что его лица, обнаженной груди, открытых запястий с щиколотками, рук и босых стоп вполне достаточно, чтобы свести ее с ума.

   — Нет?.. — снова улыбнулся он.

   — В смысле — да! — выпалила Саша, поняв, что сморозила непозволительную глупость — правду. — Эээ... Давайте начнем.

   Саша проявила чудеса расторопности и даже не рассыпала бумагу, лежавшую в папке.

   Глядя на нее, он рассмеялся.

   — Я кажусь вам смешной? — спросила Саша.

   — А вы? — улыбнулся он.

   — Хорошо, — Саша не ожидала такого ответа и даже не поняла его, смутилась, но тут же снова взяла себя в руки. — Оставим это. Ваши фамилия, имя, отчество...

   Саша занесла ручку над соответствующей графой «Дела».

   — Имя — это слово о вещи, — ответил заключенный. — А слово — это продукт сознания. О чьем сознании вы меня спрашиваете? О моем, о сознании моих биологических родителей, о сознании общества, определившего меня в эту тюрьму? О чьем? Может быть, о вашем?

   Саша нахмурилась. Из-за волнения и растерянности она не поняла ни единого слова:

   «Почему он не отвечает на вопрос прямо? — подумала Саша. — И если это действительно так умно, как звучит, почему он так красив... Господи, о чем я думаю?!»

   — Наверное, пока я здесь, меня зовут № 63-22, — сказал тем временем заключенный, улыбнулся и пожал плечам. — Глупо в этих стенах именовать меня как-то иначе. Моя фамилия — код этой тюрьмы. А мое отчество — номер решения о моем заключении. Я думаю так.

   Закрасневшаяся Саша зачем-то вписала в соответствующие графы набор цифр — ПСТ 87/6, № 63-22, № 119-23Р.

   — Ну вот, вы все сами обо мне знаете! — покачал головой 63-22.

   — Дата рождения? — спросила Саша, прочитав соответствующую надпись в начале следующей строки бланка.

   На вид ему было лет двадцать пять. Хотя, на самом деле, наверное, около тридцати, может быть, тридцати три.

   — Я не помню точно, — 63-22 запустил руку в свои абсолютно черные волосы, коротко стриженные, но уже ложащиеся друг на дружку вьющимися локонами. — Около полугода.

   — В смысле?.. — Саша, как завороженная, смотрела на движение его руки.

   — Узнайте дату у моего папы — № 119-23Р...

   — Это черт знает что! — пробормотала Саша. — Образование и профессия...

   — Образование — мое собственное, профессия... — 63-22 на секунду задумался. — Я изучаю Данте.

   — Это позволяет обеспечить себя средствами к существованию?

   — Никогда об этом не задумывался, — ответил 63-22. — Данте должен кого-то кормить?..

   — Но вы же должны что-то есть? — Саша качнула головой,

   — У меня никогда не было с этим проблем, — вполне серьезно ответил 63-22.

   — И на какие средства? — Саша качнула головой еще сильнее. — Вы подрабатываете где-то? Может быть, моделью... не знаю...

   — Нет, ни в коем случае. Фотография меня убивает, я на ней мертвый.

   И вдруг Саша поняла, наконец, причину своего состояния — своей растерянности, паники, безумия. Она и прежде видела красивых людей. Но она никогда не видела таких красивых, какими они бывают на обложках журналов. Раньше у Саши была иллюзия, что где-то они живут эти красивые люди, которые снимаются для журналов и рекламы, для кино и телевидения.

   Но однажды, работая над одним громким делом, ей пришлось познакомиться с целым ворохом суперзвезд и супермоделей. И все они были чудовищно некрасивы в жизни! Работа гримеров, специалистов по свету и просто «магия пленки» делали их божествами. Но в жизни — они были серыми, ничем не примечательными птахами. Даже некрасивыми. Впрочем, ничего странного — человек не идеален.

   И что же случилось сейчас? Идеальный образ, возможный только на фотографии, только благодаря краскам, ретуши, освещению, воплотился и стал явью. 63-22 был живой, ожившей картинкой. И, наверное, поэтому все, происходящее вокруг Саши, казалось ей сейчас ненастоящим.

   — Вам не разрешают здесь книги? — неожиданно для самой себя спросила Саша.

   — Нет, не разрешают, — пожал плечами 63-22.

   — Хотите, я посодействую, чтобы вам разрешили «Божественную комедию», — предложила Саша.

   — В этом нет необходимости, — ответил 63-22. — Я помню ее наизусть.

   Саша мысленно представила себе толстенный том из «Библиотеки всемирной литературы». Еще девочкой, живя у бабушки, собиравшей эту серию книг, Саша попыталась взяться за «Божественную комедию». Труд оказался неподъемным — длинно, скучно, непонятно. Как можно помнить это наизусть?..

   — И что же вы изучаете, если итак помните Данте наизусть? — Саша недоверчиво посмотрела на 63-22.

   — Я изучаю его безумие, — ответил он.

 

*******


 

   — Ладно. Хорошо, — Саша совершенно растерялась. — Вы знаете, в чем вас обвиняют?

   — Нет, — ответил 63-22 и пожал плечами так, словно бы его это и не интересует.

   — В доведении до самоубийства.

   — Меня обвиняют в том, что кто-то другой не захотел жить? — улыбнулся 63-22.

   — Но люди могут не хотеть жить по разным причинам, — протянула Саша.

   — Но это их причины...

   — Послушайте, — Саша посмотрела ему в глаза, и ее голос дрогнул. — Вы же просидите здесь всю жизнь, если вас так и не обвинят официально. А если вы дадите против себя показания, то тогда...

   — Что тогда? — 63-22 задал этот вопрос спокойно, уверенно.

   Было очевидно, что ответ его не интересовал, он хотел, чтобы сама Саша его услышала.

   — Это 110 статья УК, — запинаясь, начала она. — Доведение до самоубийства. Срок от трех до пяти лет, в зависимости от обстоятельств — наличие угроз или только издевательства...

   — Вам самой не смешно? — перебил ее 63-22.

   — А почему мне должно быть смешно? — Саша смутилась.

   — Вы можете представить себе человека, который способен мне отказать? — 63-22 вдруг посмотрел на Сашу с жалостью.

   Потом он взял свое «Дело» и ткнул в него пальцем. В месте, куда он указывал, значилось: «Фамилия: ПСТ 87/6. Имя: № 63-22. Отчество: № 119-23Р». Саша тупо рассматривала эти буквы и цифры, выведенные ее собственной рукой, и чуть не плакала.

   Да, она понимала, что это бред. Но так же ясно Саша понимала и другое — скажи он ей написать это заново, в каком угодно документе и с какой угодно целью, она сделала бы это опять и опять, не задумываясь.

Отсканировано : http://www.gifik.narod.ru/ :: Библиотека  сайта : http://ki-moscow.narod.ru/

   Если бы он сказал: «Мне никто никогда не отказывал». Саша бы не поверила его словам. Но когда он указал ей на ее собственное согласие — нелепое, абсурдное, бессмысленное — других аргументов не требовалось. Он действительно обладает неведомой, бесконечной властью. Кто же он?!

   Саша снова посмотрела на эти графы... Глупо, глупо! Ужасно глупо! Голова закружилась, и почему-то вспомнился Серый: «Саша, ты веришь в Бога? Это неправильно. Посуди сама. Если тебе плохо, тебе Бог нужен. А если у тебя есть все, что тебе надо. Тебе нужен Бог? Нет, не нужен. Значит, Его нет».

   — Вы хотите сказать, что у вас может быть все, что вам надо? — Саша склонила голову на бок. — И поэтому нет нужды...

   Она хотела сказать, что нет нужды доводить кого-либо до самоубийства. «Зачем желать кому-то смерти, — рассуждала Саша, — если он готов выполнить любое твое желание?» Но на ее устах было совсем другое — «и поэтому нет нужды в Боге». Впрочем, последнее слово она так и не произнесла. Не смогла.

   В ответ 63-22 только молчал и смотрел на Сашу. От его взгляда — испытующего, искушающего — волны возбуждения прокатывались по всему ее телу. Она дрожала.

   — Да, в этом проблема, — сказал он вдруг. — Мне не нужен Бог.

   Саша оцепенела — 63-22 прочел ее мысли!

   — Ну ладно, — Саша взяла себя в руки. — Вам не нужен Бог. Пожалуйста. Но мне нужны доказательства. Вы дадите против себя показания?

   В глубине души Саша надеялась, что 63-22 сейчас откажется. И она — Саша — сбежит, бросит все и сбежит. Пока еще есть силы. Исчезнет и больше никогда не увидит этого ужасного человека. Человека, обладающего такой магической властью над ней. Все к этому шло, он должен был отказаться! Но 63-22 молчал.

   Он не отвечал ни да ни нет. Встал, прошелся по камере и остановился у окна. Саша уже перестала с собой бороться, это было бессмысленно — она бесстыдно любовалась им. Ловила каждый его шаг, каждый жест, поворот, наклон, малейшее движение головы. Впрочем, нет, она даже не любовалась, она боготворила его.

   Высокий, стройный, исполненный неведомой силой, он смотрел в черное ночное небо, мерцающее тысячью звезд. Казалось, он разговаривал с ними. В какой-то момент Саше даже почудилось, что он оттуда, что он сошел с неба.

   — Вы просите меня об этом? — спросил вдруг 63-22.

   Он даже не повернулся к ней.

   — Да, — тихо ответила Саша.

   — Ты уверена?.. — снова спросил 63-22.

   «Нет» — вертелось на языке, буквально прыгало с языка. Нет, Саша не хотела никаких доказательств! Никаких. Она вообще ничего не хотела о нем знать. Ничего! Она хотела... Она хотела... Она хотела умереть. От его рук, его губ...

   — Не слышу, — голос 63-22 стал жестким.

   — Да, — прошептала Саша.

   — Хорошо, — 63-22 повернулся к Саше, и она обмерла. — Если ты хочешь доказательств, добудь их. Я расскажу одну историю, если найдешь разгадку, получишь свои доказательства. Если захочешь других доказательств, тебе придется поискать их в другой истории. Но помни, если ты не найдешь их, — 63-22 пронзил Сашу взглядом, — ты умрешь. Главное вовремя остановиться. Согласна?..

   — Да, — одними губами ответила Саша.

 

*******



 

   «В меня влюбилась девушка, — начал свой рассказ 63-22. — Думаю, можно поверить мне на слово, я не давал ей к тому ни малейшего повода. Кроме, разве одного — я был тем, кто я есть, то есть самим собой. Девушку звали Татьяна, и ей было, насколько я помню, около двадцати. Милая, невзрачная, со стеклянными глазами.

   Пригожим летним днем я сидел на скамейке в парке. Смотрел на тихую гладь пруда, на крякающих уток и думал над восьмой песнью "Чистилища". Таня проходила мимо и спросила меня, сколько сейчас времени. Я ответил. Она улыбнулась, поблагодарила и пошла дальше. Через несколько минут я увидел, что она идет обратно.

   — Вам не скучно? — спросила она, сияя, как медный таз.

   Дурацкий вопрос! Почему мне должно быть скучно?! Если человек один — это еще не значит, что ему скучно. "Скорее, ему может быть скучно, если он с кем-то. Ведь скука — это, когда тебе не о чем думать или тебе мешают это делать. Возможно, впрочем, некоторые люди просто не хотят думать?..

   — Нет, отнюдь, — ответил я.

   — А я хотела пригласить вас на встречу нашего "братства", — юная леди или не поняла моего ответа, или не захотела принять его во внимание. — Я думаю, это может быть вам интересно...

   С чего она решила, что мне могут быть интересны собрания ее "братства"? Не знаю. Никакие идеи не способны объединить людей, это иллюзия. По-настоящему объединяют только страх и ненависть. Все прочие ассоциации — культурные, идеологические, религиозные — профанация. Попытка отдельных субъектов казаться лучше.

   — Мы встречаемся, чтобы говорить о Боге, — продолжала Таня, оказавшаяся изрядной болтушкой. — Ведь Бог присутствует в жизни каждого человека, но человек Его не замечает. Люди страдают именно из-за этого. Они не находят времени для молитв, не думают о том, что Бог для них делает, и не умеют быть Ему благодарными...

   Это надо же... "Бог присутствует в моей жизни". Кто может знать это?! Вера избавляет людей от чувства ущербности — вот причина, по которой люди верят. Одним нравится думать, что все грешны, поэтому они могут не переживать из-за собственного греха. Другие повторяют, как заклинание, что Бог — это Любовь, и поэтому не так страдают от недостатка настоящей любви в собственной жизни.

   — Бог — это Любовь, — сказала Таня, чего, в общем-то, и следовало ожидать. — И я хочу, чтобы вы тоже узнали об этом, прикоснулись к Его благодати и стали счастливы...

   Как можно стать счастливым?.. Счастье — это внутреннее состояние цельной личности. Нельзя стремиться к следствию, не пожелав прежде его причины. Если вы хотите насытиться, вам следует желать пищи, а не сытости. Если вы хотите счастья, вы должны желать собственной цельности, а не искать "вторую половину" — в виде Бога или любовника.

   — Пожалуйста, приходите! — почти взмолилась Таня.

   — Вы просите? — удивился я.

   — Да! — Таня подтвердила свою просьбу.

   Этим же вечером я был на собрании ее "братства". В помещениях бывшего дома культуры — его холлах и фойе, в зале и на сцене — кружились пестрые хороводы. Сотни людей в едином порыве смеялись, пели и молились.

   Они повторяли то же, что я уже слышал сегодня от Тани: "Бог — это Любовь! Мы прикоснулись к Твоей благодати, Господи, и счастливы! Мы возносим Тебе свои молитвы, и наши сердца поют! Аллилуйя, аллилуйя!"

   Таня не оставляла меня ни на секунду. В очередном хороводе она шепнула мне:

   — То, что мы встретились с тобой — не случайно! Это знак! Я чувствую в тебе огромный потенциал любви! Но ты закрыт! Открой себя для любви!

   — Ты действительно просишь меня об этом? — спросил я у Тани.

   — О да, конечно! — ответила она. — Я готова любить тебя всем сердцем, всю жизнь. В каждом человеке есть Бог! Любить человека — это любить в нем Бога! Любовь обожествляет! Любовь — это великий дар, от которого нельзя отказываться! Если она приходит, мы должны открыть себя ей навстречу! Так мы открываем себя Богу!

   Она говорит и говорит, не переставая. Она влюблена, она хочет, чтобы я взял ее. Но зачем она говорит о моей любви? Зачем она говорит обо мне? И наконец, зачем она приплетает к своей физической страсти Бога?

   Таня просила, и я был с ней. Я был с ней, потому что она желала этого. Она же рассказывала мне о любви — о нашей любви. Она рассказывала мне о счастье — о нашем счастье. Она рассказывала мне о Боге — о нашем Боге...

   И я сказал ей то, что сказал. И она нашла причину умереть. Она покончила с собой, как вы выражаетесь. Что я сказал и какой была ее причина? Ответь на эти вопросы, и у тебя будут доказательства».

 

*******



Саша вышла из камеры на подгибающихся ногах. В этих четырех стенах, ей казалось, она провела вечность.
У нее «ничего не было» с 63-22. Она не прикасалась к его губам своими губами.
Он не дотронулся до нее даже кончиком своего пальца. Но почему-то у нее было полное ощущение,
что она — «его женщина». О чем они говорили? Что он ей рассказывал? Саша не помнила.
Кем он был? Что он с ней делал и как? Саша не понимала. Осталось только чувство.
Чувство полной, безраздельной, физической растворснности в нем,
в заключенном номер 63-22. Может быть, она сошла с ума? Да, из камеры вышло две Саши.
Одна — существующая на периферии сознания едва заметной тенью —
прежняя, знающая, каким чудовищным несчастьем может обернуться роман с заключенным.
И другая — глупая, но счастливая дура — женщина, которая отчаянно хочет жить,
потому что совершенно не боится умереть.

 

*******



 

   — Ну, как вам наш Люцифер? — бодро поинтересовался скучавший до сих пор в коридоре Юрий Анатольевич.

   — Люцифер? — не поняла Саша. Юрий Анатольевич слегка прищурился:

   — А он вам как-то иначе представился?

   — Он мне никак не представился, — ответила Саша. — А почему Люцифер? Разве так людей называют?

   — Он что, и про Данте вам не рассказывал?.. — недоверчиво покосился на Сашу Юрий Анатольевич.

   — Про Данте рассказывал, — пожала плечами Саша и почему-то улыбнулась. — Может быть, пойдем?..

   Они отправились к выходу. Те же двери-решетки, те же охранники, те же формальности и условности. Но совершенно другое чувство. Сашин страх сменился содроганием, странным, необъяснимым трепетом. Ужас, смешанный или даже связанный с восхищением. И еще радость, какая-то совершенно дурацкая, бессмысленная радость.

   — Вы хотите сказать, что он отождествляет себя с одним из героев «Божественной комедии»? — спросила Саша Юрия Анатольевича по дороге.

   — «И был так дивен, как теперь ужасен, он, истинно, первопричина зол!» — Юрий Анатольевич нараспев процитировал Данте. — «Божественная комедия», «Ад», песнь тридцать четвертая, строфы тридцать пятая и тридцать шестая.

   Саша посмотрела на него, как на умалишенного, и чуть не рассмеялась:

   — Вы это серьезно?

   — Абсолютно, — воодушевился Юрий Анатольевич. — Это же целая история!

   — В смысле?

   — Данте помещает Люцифера в сердцевину мира, — принялся чуть ли не взахлеб рассказывать Юрий Анатольевич. — Красивейший из ангелов восстал против Бога и был низвергнут. Падая, он пронзил земную твердь и, застряв в центре земли, превратился в ледяную глыбу. И это место — место, где располагается проход между Адом и Чистилищем.

   — Вы это мне к чему рассказываете? — Саша грешным делом решила, что несчастный тронулся рассудком.

   — Послушайте! — возбужденно продолжил Юрий Анатольевич, когда они вышли из здания тюрьмы. — По Данте, загробный мир состоит из трех царств — Ада, Чистилища и Рая. В Аду, который устроен концентрическими кругами, уходящими воронкой вниз, находятся души грешников, не раскаявшихся в своих грехах.

   В Чистилище, которое, напротив, расположено поднимающимся вверх уступами, обитают души грешников, покаявшихся в своих прегрешениях. Здесь они искупают свою вину и ждут прощения. Чистилище венчает земной рай, где можно проститься с грехами, обрести благодать и вознестись в Рай небесный. Последний состоит из девяти небес, которые венчаются десятым — местом, где обитают Бог и ангелы. Но это уже не так важно...

   — Вы хотите сказать, что важно что-то из вышесказанного?.. — Саша перебила рассказчика, не зная, как ей на все это реагировать.

   Ей так тяжело было слушать этого сумасшедшего. Ей так хотелось сейчас ни о чем не думать, никого не видеть. А просто смотреть и смотреть на звездный купол неба. На вселенную, которая во всем этом бреду, в этом ужасе открылась ей вдруг сладостным, упоительным чувством любви. Зачем он мешает ее счастью?.. Хотя бы просто помечтать...

   — Оставьте свой скептический тон! И придите же в себя! — взвизгнул Юрий Анатольевич. — Вы знаете, как попасть из Ада в Чистилище?!

   — Что?! — Саше показалось, что она ослышалась.

   — Путь лежит через Люцифера!

   — А-а-а... Ну понятно. Вы не знаете, где мои вещи и куда меня определили на ночь?..

   — Через пах Люцифера! — заорал Юрий Анатольевич, словно и не слышал ее вопроса. — Путь из Ада в Чистилище лежит через половые органы Люцифера! Слышите вы меня! «Там, где бок, загнув к бедру, дает уклон пологий... Челом туда, где прежде были ноги... Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись». «Божественная комедия», «Ад», песнь тридцать четвертая, строфы с семьдесят шестой по восьмидесятую.

   Саша остолбенела. Она только сейчас поняла — это не литературоведческий экскурс, Юрий Анатольевич говорит с ней вполне серьезно!

   Вы понимаете теперь, что с вами происходит бесновался Юрий Анатольевич. — Дура! Ты бы посмотрела на себя! Ты же втрескалась в него по уши! Два часа с ним провела, а у тебя уже глаза осоловевшие!

   — Подождите-подождите... — Саша уставилась на Юрия Анатольевича, словно только что впервые его увидела. — Вы думаете, вы поймали Люцифера? Настоящего?!! «Вот путь, чтоб нам из бездны зла спастись»? Да вы с ума сошли!

   Саша принялась хохотать — безумно, надрывно, в крик. Ее трясло, всю — от макушки до мизинца на ноге. Она хохотала от ужаса. От дикого, животного ужаса. И вдруг, не видя дороги, рванулась с места. Не зная, куда бежать, она, словно встревоженная птица, бросилась наугад — обратно к зданию тюрьмы.

   — На его совести десятки смертей! — буквально заскрежетал ей вслед Юрий Анатольевич. — Десятки! И ни одного доказательства! Ни одной улики! На моих глазах следователи — двое здоровых мужчин, старшие офицеры, почтенные главы семейств — тронулись рассудком и покончили с собой!

   Саша остановилась и обернулась:

   — Они, что, тоже в него влюбились?

   — Да!

   — Да вы с ума сошли! Не может быть... Бред какой-то! — Саша снова порывалась бежать — куда угодно, но кругом стены охраняемой зоны; приступ отчаяния, едва сдерживаемые слезы. — И почему вы мне сразу не сказали?!

   — Вы и сейчас мне не верите! Что, если бы я с этого начал?! — Юрий Анатольевич буравил ее сумасшедшими глазами.

   — Хорошо, — сказала Саша, стараясь сдержаться, не показать своих слез. — Сегодня мы уже ни до чего не договоримся. Давайте отложим разговор до утра? Как?

   — Только, ради всего святого, не лишайте себя жизни до этого...

 

*******



 

   Саше выделили небольшую комнатку в пристройке, рядом с административным зданием. Ее вещи уже были здесь, на маленьком столике у окна лежал сухпаек. Саша вошла, осмотрелась. Есть не хотелось. Она села на кровать и увидела прямо перед собой зеркало.

   И странная вещь — в нем не было ее глаз. Лицо было, а глаз не было. Нет, они, конечно, были, но... Их словно бы не было. Саше вдруг стало жутко и холодно. Захотелось немедленно залезть под одеяло и спрятаться с головой. Она так и сделала.

   «Любовь — абсолютная загадка, — Саша вдруг вспомнила слова своего учителя. — Ей привыкли льстить: любовь — это свет, любовь — это счастье, любовь — это благо, любовь — это... Бесконечный перечень восторгов. Как будто любовь — живое существо. Но ведь это не так, любовь — только чувство.

   Есть влюбленные — те, кто любит. И есть возлюбленные — те, кого любят. В этом истина. А любви, которая бы сама бравой походкой или вразвалочку ходила по улицам и заглядывала в окна, нет.

   Любовь — это только слово. Слово, подобное заклинанию. Оно способно заслонить человека. И самое сложное — будучи влюбленным, не потерять за своим чувством возлюбленного, любимого человека. Самое сложное — не убить его».

   Саша подскочила на постели. «Будучи влюбленным, не потерять за своим чувством любимого человека...» Что это значит? Она помнила, что эта фраза значила гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Но что именно?!

   И что-то было еще, дальше... Ее учитель говорил что-то еще. Но что?! Саша напрягала память. В сознании всплывали отдельные слова, картинки, даже фразы. Но Саше нужно было вспомнить одну, очень конкретную мысль. Она вертелась на языке, но ускользала, словно играла с ней в жмурки.

   «Не нужно, не глядя, обожествлять любовь, — говорил Сашин учитель. — Любовь бывает разной. Вы можете любить тело человека, вы можете любить его личность, а можете любить душу. Это три разных типа любви. Три совсем разных любви, но нелегко отличить одну от другой.

   Любовь, обращенная к телу, основанная на сексуальном влечении, — жгучая, опаляющая. Она как смерть. Истинная страсть так сильна, что сознание сдается перед ее напором. Вам кажется, что вы любите именно человека, его качества, его душу. А в основе только физическое влечение, сексуальная доминанта.

   И возлюбленный у такой любви не настоящий — он нарисованный. Мозг как в горячке, ему нужно освободиться от возбуждения. Вот он и рисует идеальную, манящую картинку. И дела нет ему до объективности! "Ты любишь! Объект достойный! Давай!" — вот его слова. Обман вскрывается позже...»

   Саша вспомнила, как поразили ее тогда эти слова. Они описывали ее любовь к Серому. Она влюбилась в него, не заметив ни его личности, ни его души. Но ей казалось, что она любит его именно за человеческие и душевные качества. И она даже не поняла, что его личность незрелая и инфантильная. А душа, как у всякого ребенка, эгоистичная, замкнутая на саму себя. И потом жизнь преподнесла ей иной урок. Павел был уверен, что любит Сашу. Он сотни раз говорил ей об этом. Мучил и говорил, мучился и продолжал говорить. Но сама Саша отчетливо ощущала обратное — в нем нет любви. Теперь она поняла, что ошибалась, в нем была любовь, но лишь такая — физическая. А любви к ней, к самой Саше, к ее личности, к ее душе, у него не было.

   «Но это безумие? Как такое вообще может быть? Как рождается такое заблуждение?» — Саша засыпала своего учителя вопросами.

   Он улыбнулся в ответ и стал рассказывать про лягушек. Он вообще очень любил рассказывать такие истории — словно и не о человеке, а на самом деле, именно о нем. Если не надумываться, ты узнаешь про лягушек, мышей, собак, кошек, голубей, уток. Но как только Саша начинала слушать своего учителя, а не его слова, тут же все сказанное им магическим образом преображалось. Его рассказ был уже не из «мира животных», он был о человеке. Нет, даже не о человеке, а о ней самой, о Саше.

   «Если вы ткнете в лягушку тросточкой, она немедленно ретируется. Это нормальная защитная реакция. Но все меняется, когда вы проводите тот же опыт с лягушкой, застигнутой в момент спаривания. Сейчас в ее мозгу господствует обнимательный рефлекс. Он — доминанта. Он настолько завладел ее мозгом, что любое внешнее раздражение его только усилит.

   Так что тыкайте в нее тросточкой — пожалуйста! Сколько вам заблагорассудится! В отряде будущих головастиков от этого не убудет. Лягушка не станет спасаться от вас бегством, она лишь с большей силой приобнимет свою возлюбленную. Страсть лишена объективности, она лишена правды. Поэтому помните: если мозг охвачен возбуждением, вы в опасности...»

 

*******


 

   Саша снова закрыла глаза и вдруг, внезапно опять это чувство — хищное дыхание голодного зверя. Вокруг нее, в пространстве, на теле. Только в этот раз все чуть-чуть по-другому. Словно Саша и не в комнате. Но где?! Она в материнской утробе! Спряталась, притаилась. Но хищник совсем рядом. Он ищет ее. Он ее чувствует! Плавные, выверенные движения...

   И вдруг стены матки начинают ритмично сокращаться. В мгновение ока они превращают Сашу в едва живой комок биологической ткани. Словно прессовочный аппарат. Сильнейшая боль. Кости в суставах выворачиваются в обратную сторону. Кожа обагрена и саднит. Нет, она не в матке, она во рту! Ее пережевывают!

   А-а-а!.. «Если ты хочешь доказательств, добудь их. Если найдешь разгадку, получишь свои доказательства. Но помни, если ты не найдешь их, ты умрешь». А-а-а!..

   Теплый летний день. Юная, совсем еще юная, — глупая, неопытная и наивная девушка идет по парку мимо пруда. У нее хорошее настроение. На душе светло. Она чувствует, что скоро ее жизнь изменится. Обязательно! Бог пошлет ей человека, которого она ждет. Он сделает это, потому что так должно быть!

   Однажды на собрании «Братства» она услышала и запомнила эти слова: «Если вы хотите любви, научитесь дарить любовь. Не ждите ее. Осознайте, что любовь уже есть. Она в вас! Станьте любовью, дышите любовью, улыбайтесь с любовью и дарите любовь! Ибо все, что мы отдаем, мы получаем назад преумноженным».

   И вдруг она замечает мужчину. Он очень красивый. И еще — очень одинокий. Сидит один на скамейке в парке и смотрит на воду. Видно, что в его жизни нет любви. Если бы он любил, то его душа была бы открыта миру. А он закрыт, словно черная дыра. Но в ней, в этой глубине — свет! Это точно! Она уверена.

   — Вы не подскажете, который час? — спрашивает юная леди.

   Он отвечает, но юная леди прослушала. Она так залюбовалась его лицом — таким правильным, таким утонченным и мужественным одновременно, что все прослушала. У него абсолютно черные, вьющиеся волосы и голубые глаза. Нет, не голубые. Они синие! А еще у него голос... У него голос, как у огромного кота, — вкрадчивый, мягкий, ласкающий.

   От смущения девушка заулыбалась и поспешила прочь.

   «Что же я делаю? — подумала она по дороге. — Почему я убегаю? А как же правило: "если вы хотите любви, научитесь дарить любовь"? Да! Я должна подарить ему любовь! Ведь это так очевидно — ему нужна любовь! Любовь сделает его счастливым. Нет, не просто любовь — моя любовь сделает его счастливым! Я смогу любить его так, как никто и никогда не любил! Во мне такое море любви...»

   Юная леди повернула назад и снова подошла к мужчине, скучающему на скамейке.

   — Вам не скучно? — спросила она, излучая любовь.

   — Нет, отнюдь, — ответил мужчина. Девушка растерялась и подумала: «Почему он говорит неправду? — но уже через мгновение догадалась. — А-а-а... он просто не хочет меня обременять своей грустью! Какой он добрый! Добрый и несчастный... Нет, надо загадать. Я сейчас загадаю. Если я попрошу его, и он скажет "да", тогда я не ошиблась — это он. Пусть Бог даст мне знак

   — А я хотела пригласить вас на встречу нашего «Братства». Я думаю, это может быть вам интересно. Мы встречаемся, чтобы говорить о Боге. Ведь Бог присутствует в жизни каждого человека, но человек Его не замечает. Люди страдают именно из-за этого. Они не находят времени для молитв, не думают о том, что Бог для них делает, и не умеют быть Ему благодарными. Бог — это Любовь. И я хочу, чтобы вы тоже узнали об этом, прикоснулись к Его благодати и стали счастливы... Пожалуйста, приходите!

   — Вы просите? — улыбнулся мужчина.

   — Да! — подтвердила юная леди. И он согласился!

   — То, что мы встретились с тобой, — не случайно! Это знак! Я чувствую в тебе огромный потенциал любви! Но ты закрыт! Открой себя для любви! — сказала она, когда они были на встрече «Братства».

   — Ты действительно просишь меня об спросил он.

   Она прижалась к нему, почувствовала его запах — глубокий, будоражащий, пряный. И почти закричала:

   — О да, конечно! Я готова любить тебя всем сердцем, всю жизнь! В каждом человеке есть Бог! Любить человека — это любить в нем Бога! Любовь обожествляет! Любовь — это великий дар, от которого нельзя отказываться! Если она приходит, мы должны открыть себя ей навстречу! Так мы открываем себя Богу!

   Этой же ночью она стала женщиной. Нет, это он сделал ее женщиной. И дело не в этом? — утраченной девственности. Дело в том, что она почувствовала. Растворившись в нем, она родилась заново. У нее появилось тело — настоящее, живое, чувственное. Он овладел каждой клеточкой ее существа, проник в самое ее существо, он будто был в ней постоянно. Звучит странно, но это правда.

   Едва касаясь... Кончиками пальцев... Не руки, а раскаленный воздух... Она чувствовала себя глиной, теплой, податливой глиной в руках Творца... Смеющееся божество... Он пил ее тело нежными губами... Нежными, как лепестки роз...

   Она задыхалась от его запаха — пьянящего, обнажающего, сводящего с ума... И шепот, шепот непонятных слов... Всполохи огня посреди черного неба, надсадный звук магических бубнов и пение шамана... Дыхание бездны...

   Плавные, выверенные движения... Бог превратился в хищника... Хищник перед прыжком... Уверенность, сила, напор... В момент смерти она зажмурилась... Яркая вспышка боли... Неизъяснимое счастье... Небытие... Невесомость небытия... Смерть...

   Пережив смерть, она стала подниматься... Мощным потоком... Куда-то вверх... Смерти нет... Ее тело ожило после смерти... Ритмичные движения, вдыхающие в нее жизнь... Предельное наслаждение жизнью...

   Жизнь, ставшая предельным наслаждением...

   До этого она была только пустым сосудом. Но даже не знала об этой пустоте. Она не представляла, что в ней может быть столько чувства! Но теперь, теперь все переменилось. Она любила его во всех ипостасях — как мужчину, как отца, как сына, а главное — как Бога. Он стал ее Богом. Он осчастливил ее! Во всей жизни ей больше никто не был нужен. Только ОН!

   Впрочем, одно только... Они встречались уже три дня, три самых счастливых, самых светлых, самых ярких дня в ее жизни! А он так и не сказал ей о своих чувствах! Он так и не сказал, что любит ее. Конечно, признаться в любви нелегко, даже страшно. Она понимает. Страшно открыть другому человеку душу. Но ведь она любит его, поэтому бояться нечего! Как он этого не видит?.. Ничего. Она ему поможет.

   Судьба судила им быть вместе. Теперь это навсегда. Такое чувство достойно вечности. Да, конечно, у них будут дети, будет дом. Когда-нибудь они состарятся и умрут в один день. Но это только здесь, в этом мире. А там — ТАМ, где заключен союз их сердец, они будут жить всегда. Любовь, если это любовь, не проходит никогда. ОНА — вечна.

   Он сидит на постели и смотрит в огромное окно — голый, красивый, покрытый капельками пота. А за окном спит город и высокое небо. Она облокотилась на спинку кровати и смотрит на его затылок. У него прекрасный, самый прекрасный из всех самых прекрасных затылков... с короткими, вьющимися, черными волосами.

   — Ты любишь меня? — спрашивает она, заранее зная ответ, и ждет.

   Но он молчит и продолжает смотреть в окно. Словно не слышит.

   — Ты не слышал? Я спросила — ты меня любишь? — ее сердце почему-то забилось в груди, словно птаха, попавшая в тугие силки.

   — Ты хочешь услышать ответ?.. — спрашивает он.

   — Да, — птаха в груди рванулась и замерла.

   — Ты просишь? — снова спрашивает он.

   — Да.

   Он поворачивает к ней голову. Смотрит из-за плеча. У него синие-синие глаза:

   — Нет, я не люблю тебя...

   На последнем звуке последнего слова птаха в ее груди умирает.

 

*******



 

   Дальше провал. Провал или сумасшествие. Она не понимает и не помнит, что делает. Ее ощущения вращаются, сменяя друг друга, словно захваченные диким потоком торнадо. Мгновение, и она ощущает себя изнасилованной, грязной, порочной. Еще миг, и ей кажется, что она спит, что это дурной сон. Ведь это неправда, этого не может быть. Нет! Миг — и она мертва, миг — и она воскресает, чтобы принять крестную муку.

   Ее чувства смешались, они наслаиваются друг на друга. Она чувствует себя брошенной, она не может в это поверить и задыхается от любви к этому абсолютно слепому, черствому человеку. Она его ненавидит, презирает, считает безумным. И тут же грезит, что он — лучший, единственный, что без него нет и не может быть жизни. Что он изменится, он передумает... Он просто боится, не понимает. Он шутит...

   А он просто сидит, сидит на краю кровати, на фоне огромного окна — открытого, выглядывающего в мир. Он сидит и смотрит. Смотрит на нее. Как она забилась в дальний угол комнаты, испуганная, в слезах. Комкая одеяло, она прячет свое белое обнаженное тело от его жестокого, мертвого, бесчувственного взгляда.

   А вот он видит ее прямо перед собой, у кончика своего носа. Она схватила его за голову и трясет: «Я же люблю тебя! Люблю! Как ты не понимаешь?! Это самое большое, самое важное! Это все! Неужели ты не чувствуешь?! Не может быть! Я не верю! Ты шутишь! Ты играешь! Зачем ты делаешь это?»

   А вот она вскакивает и начинает кидать в него вещи — мягкие, твердые, большие и маленькие, не разбирая, не думая ни о чем. Это отчаяние, это бездна отчаяния: «Я ненавижу тебя! Ненавижу! Гад! Гад! Сволочь! Я презираю тебя! Слышишь?! Я презираю тебя! Это низко! Низко! Как ты мог?!»

   И не хочется жить! Совсем не хочется! Никак!

   Она выбегает на улицу и видит мчащиеся машины. Смерть рядом — под их колесами. Быстро. Один удар.

   Она идет, бежит. Вокруг дома. Высокие. Подняться и прыгнуть. Один прыжок — и все. Конец боли.

   Электрические провода. Что сделать, чтобы достать до них?

   Глаз автоматически, сам собой, ловит вывеску с красным крестом — «Аптека». Какие лекарства? Сколько? С алкоголем? Да, выпить, заснуть и не проснуться.

   Дома никого нет. Родители уехали на дачу. Она должна была поехать с ними, но... На кухне, в пенале, мамой припасена бутылка шампанского. Запивать таблетки шампанским? Много таблеток. Вот эти — купленные, вот эти — из домашней аптечки.

   Шелест блистеров, горки таблеток в руке.

   Захватить губами, толкнуть языком, проглотить. Сверху шампанское. Отпраздновать смерть шампанским! Жизнь — она чудовищна, чудовищна. Смерть — избавление, искупление. Теперь ничего не страшно.

   Запив сотню таблеток шампанским, она встала и на подкашивающихся ногах пошла в свою комнату. Села на кровать. Прямо перед ней зеркало. Папа совсем недавно повесил его рядом с кроватью. Она спросила его: «Зачем, папа?»

   А он ответил: «Чтобы моя красавица даже во сне видела себя в зеркале. И всегда помнила, какая она красивая и какой огромной любви она достойна!»

   «Ну что ты, папа! — воскликнула она тогда и улыбнулась. — В любви важна душевная красота, в зеркало не увидишь!»

   Проклятое зеркало! Любви нет! Ложь!

   Она схватила стул и с силой бросила его в зеркало. Мелкие трещинки на глазах превращаются в длинные извилистые линии. Блестящие осколки осыпаются на пол. Как в замедленном кино... Мягкая кровать принимает тело...

   Она поворачивает голову и вдруг совершенно случайно замечает свое отражение. В осколке зеркала. Взгляд не фиксируется, картинка плывет перед глазами. Трудно, но она пытается, она зачем-то вглядывается в свое отражение. Последний раз...

   Это ее глаза! Саша вдруг понимает, что это ее глаза! Она умирает. Сейчас!

   Слабеющие руки хватаются за покрывало. Саша пытается встать. Но ее тело превратилось в ватную куклу. Оно не слушается. Немыслимым усилием воли Саша заставляет его повиноваться. Подняться, встать, идти...

   Туалетная комната. Унитаз. Засунуть два пальца в рот и надавить на небо. Отрава из таблеток, смешанных с шампанским, выстреливает из нее фонтаном. Теперь еще воды, много воды и то же самое. Исторгнуть, исторгнуть из себя...

   Саша в ванной. Желтый свет. Белая раковина. Она омыла лицо — бледное, измученное. Смотрит на свое изображение в зеркале. Нет, это не она. Глаза — ее, Сашины, а лицо — не ее.

   И вдруг в памяти всплывают слова Сашиного учителя: «Любовь, обращенная к телу, основанная на сексуальном влечении, — жгучая, опаляющая. Она как смерть. Поэтому помните: если мозг охвачен возбуждением, вы в опасности...»

   В следующий миг сна Саша гладит Таню по лицу и волосам:

   «Ну что ты, глупая... Вот учудила. Ты не должна этого делать. Слышишь меня, не должна. Пойми, смешная: это не он тебя убивает, это ты сама себя убиваешь. И не ему ты досаждаешь, а себе делаешь больно.

   Ты его придумала, Таня. Придумала идеального — такого же хорошего и красивого, как твое сердце. Трепетного и ранимого. Но он не настоящий. Он только, твоя фантазия. Настоящего ты не знаешь.

   А поэтому любовь твоя не к нему, а к самой себе. Но кто же из-за такой любви себя убивает?..»

   Таня в зеркале сквозь слезы улыбается Саше.

 

*******


 

   Утром Сашу разбудил деликатный стук в дверь. Она открыла глаза. Над ней потолок с потрескавшейся штукатуркой. За окном дождь. Холодно, сумрачно, влажно.

   — Кто там? — крикнула Саша.

   Из-за двери ее официальным тоном проинформировали о времени завтрака, а также о том, что после ее ждет к себе Василий Васильевич.

   Нужно было вставать, идти. Но Саша чувствовала себя изнеможенной, словно кто-то огромным шприцом выбрал из нее силы. Нет, на завтрак она не пойдет. Она подремала еще пятнадцать-двадцать минут, потом съела полагавшиеся ей на ужин крекеры, запивая их яблочным соком из коробочки.

   Умывшись, Саша собиралась накраситься, но вспомнила вчерашнее замечание Юрия Анатольевича про осоловевшие глаза и не стала этого делать. Оделась, посмотрела в зеркало и вышла в коридор. Здесь на табурете ее ждал прапорщик — тот, что вчера встречал ее в аэропорту. Он-то и сопроводил Сашу к начальнику тюрьмы.

   Только они вошли в приемную, как прапорщика сразу подозвал к себе толстый краснолицый майор. Прапорщик отвлекся, а Саша и нерешительности замерла на пороге открытого кабинета начальника тюрьмы.

   Василий Васильевич не заметил Сашу. Он стоял у окна, смотрел на небо, затянутое тучами, и сетовал:

   — И погода... мать ее за ногу! Все кости ломит.

   Юрий Анатольевич, сидевший чуть поодаль, в ответ вдумчиво процитировал классика:

   — В такую погоду хорошо повеситься... Эта фраза подействовала на начальника тюрьмы, как красная тряпка на быка:

   — Слушай, ты мне так не шути! — взревел он вдруг и чуть не бросился на своего собеседника с кулаками. — Ты мне друга не вернешь! И, знаешь что, с меня хватит! Ты или заберешь эту сволочь на свои опыты сегодня же, или я сам, своими руками...

   Тут взгляд Василия Васильевича упал на Сашу.

   — А вот так не надо со мной разговаривать! Речь идет об уникальном феномене, который... — Юрий Анатольевич не закончил фразу, заметив испуг на лице начальника тюрьмы, он тоже оглянулся на дверь.

   Саша замерла, едва сдерживая приступ накатившей на нее паники. Эти несколько фраз, этот секундный разговор перевернули все ее существо. Как гром среди ясного неба... В первое мгновение она вспомнила Серого, выписку из его документов — «скончался от воспаления легких». Угроза Василия Васильевича прозвучала абсолютно серьезно. Это не шутка — «Ты мне друга не вернешь! ...эту сволочь, ...я сам, своими руками».

   И тут же несколько известных Саше фактов сами собой сложились в единую картину. Странная эпопея с ее высылкой в эту командировку, секретность, недоговоренность, загадочный заключенный без имени, вчерашние бредовые размышления Юрия Анатольевича о воплощенном Люцифере. И теперь эта фраза начальника тюрьмы об «опытах», которые собирается ставить над 63-22 его «коллега».

   Нет, конечно, Юрий Анатольевич никакой не коллега начальника тюрьмы. Он вообще и не из управления исполнения наказаний, и не из МВД, и не из прокуратуры. Это какая-то абсолютно засекреченная правительственная спецслужба, занимающаяся парапсихологическими феноменами. Саша слышала, что подобные подразделения существуют, но раньше ей не верилось, что эти разговоры могут быть правдой.

   И какая роль отведена во всем этом Саше?..

   — А вы что, уже позавтракали?.. — Василий Васильевич даже поперхнулся от неожиданности.

   — Нет, — ответила Саша. — Я решила не завтракать. Если я рано...

   Василий Васильевич с Юрием Анатольевичем переглянулись.

   — Нет-нет. Просто мы... Все нормально. Здравствуйте! Проходите.

   Саша вошла. Незаконченный разговор Василия Васильевича и Юрия Анатольевича словно повис в воздухе. Все напряжены и встревожены.

   — Я, видимо, вчера вам нагрубил. Был неправ, — для проформы извинился Василий Васильевич. — Юрий Анатольевич говорит, у вас какие-то результаты есть...

   Саша не стала вдаваться в подробности. Она рассказала, что у нее есть данные по одной возможной жертве. Имя — Татьяна, возраст — около 20 лет, способ самоубийства — отравление лекарствами. Особые приметы — не замужем, жила в полной семье (папа, мама), являлась членом какого-то религиозного «братства».

   Саша старалась не смотреть на Юрия Анатольевича. Он сидел за столом для совещаний, что-то записывал и одновременно пролистывал сводную таблицу совершенных самоубийств, видимо, специально созданную в рамках этого расследования. Уже через десять минут искомый «объект» был найден.

   Это крайне обрадовало Юрия Анатольевича. Он принялся зачитывать некоторые факты Таниной биографии. Саша сделалось дурно, она заново переживала свой ночной кошмар и чуть не расплакалась.

   Василий Васильевич продолжал смотреть в окно — ничего не говорил и не комментировал. И вдруг Саша поймала па себе его тяжелый, напряженный взгляд. В глазах начальника тюрьмы читалась тревога и жалость.

   «Он думает, что я следующая», — промелькнуло в голове у Саши.

   — Юрий Анатольевич, — сказал Василий Васильевич, — в любом случае этого все равно недостаточно. И для доказательства серийности у нас фактов не будет. Давай, мы это дело прикроем. Составим по нему совместный отчет и отошлем наверх. Пусть решают в конце концов! Ну что мы подвергаем риску сотрудника...

   «Он пытается меня защитить, — промелькнуло в голове у Саши. — И избавиться от возможного свидетеля...»

   — Во-первых, Василий Васильевич, никакому риску мы никого не подвергаем. Он же у нас не чумой болен! — обозлился Юрий Анатольевич. — А во-вторых, мы просто не можем этого сделать. Процесс запущен, и его нужно довести до конца...

   — До чьего конца?! — заорал Василий Васильевич. — Креста на тебе нет!

   — Есть. Все на мне есть, — заверил его Юрий Анатольевич. — Все как полагается.


 


с. 1 с. 2 с. 3 с. 4

скачать файл