Режимы, которые мы выбираем (От издателей)


с. 1 с. 2 ... с. 19 с. 20
::: PSc ::: Political Science –
Политическая Наука
http://polit.spb.su/

Реймон Арон

Демократия и тоталитаризм

Перевод с французского Г.И.Семенова

Москва: Текст 1993


Содержание

Демократия и тоталитаризм 1

Режимы, которые мы выбираем (От издателей) 3

Введение 4

I. О политике 9

II. От философии к политической социологии 15

III. Основные черты политического порядка 21

IV. Многопартийность и однопартийность 28

V. Главная переменная величина 35

VI. Анализ главных переменных величин 42

VII. Об олигархическом характере конституционно-плюралистических режимов 50

VIII. В поисках устойчивости и эффективности 58

IX. О разложении конституционно-демократических режимов 65

Х. Неизбежно ли разложение? 73

XI. Разложение французского режима 80

XII. Шелковая нить и лезвие меча 88

XIII. Советская Конституция – фикция и действительность 95

XIV. Идеология и террор 104

XV. О тоталитаризме 112

XVI. Советский режим и попытки его осмысления 119

XVII. Куда движется советский режим? 125

XVIII. О несовершенстве всех режимов 132

XIX. Об исторических схемах 140

Коротко об авторе 147



Режимы, которые мы выбираем (От издателей)


Почему Арон? Почему мы сочли нужным представить нашим читателям научный труд более чем четвертьвековой давности? Почему из огромного числа социологических, политологических исследований было выбрано именно это?

Всемирно известная работа знаменитого французского ученого долгое время была у нас под строжайшим запретом. Получить ее в спецхране стоило больших трудов, и даже ученым и исследователям (отечественным, разумеется) она часто бывала известна лишь в пересказе и цитатах. Ввести в научный и культурный обиход одну из самых известных социологических книг второй половины века – дело, конечно, нужное и благородное. Но не это соображение повлияло на наш выбор.

Книга Арона – не легкое публицистическое чтиво из числа тех, что в обилии появились в последнее время на русском языке. Это серьезнейшее научное исследование о государственных режимах XX века. Читать ее нелегко – как любой научный труд, тем более что автор свободно оперирует историческими реалиями, философскими и литературными цитатами, не всегда нам знакомыми и сходу понятными, вводит зачастую свою собственную терминологию, к которой надо привыкать, излагает мысли тяжелым, подчас несколько занудным и – на первый взгляд – заумным языком. Хотя, наверное, видный ученый не обязан излагать свои мысли гладким, чуть ли не художественным слогом. И надо помнить, что эта работа – цикл лекций, изданных в том виде, в каком они были прочитаны, практически без последующей обработки. Отсюда – частые повторы, а порой, напротив, известная схематичность изложения. Иногда, ради доказательства главного, автор не обращает внимания на мелочи (так, Хрущева и Гомулку он упорно называет генеральными, а не первыми, как надо бы, секретарями). Однако не только научная значимость и широкая масштабность труда определили наш выбор.

Мы пошли на нелегкий труд перевести книгу Р. Арона, потому что она показалась нам необычайно актуальной сегодня, когда наше общество вплотную подошло к черте, за которой альтернатива: демократия или тоталитаризм. Р. Арон ни в коем случае не подсказывает выбор — он предоставляет его читателю. Он безжалостно препарирует режимы Запада и Востока, Европы и Аме­рики. Бесстрастно вскрывает недостатки и показывает преимущества тех и иных государственных устройств. В своей книге Арон зачастую не раскрывает авторства приведенных цитат — рассчитывая, что эрудированный чи­татель их узнает и без подсказки. Точно так же не дает он и рекомендаций, считая, очевидно, что читатель-еди­номышленник сделает выводы сам.

Сейчас, когда положение у нас в стране на редкость тяжелое, когда многим так хочется иногда помянуть добрым словом псевдопокой и псевдоизобилие недавнего прошлого, когда все чаще раздаются призывы «навести порядок», когда от имени народа ведется человеконена­вистническая пропаганда, а над свободой слова и печати снова заносится серп и молот красно-коричневых, мы надеемся, что не останется не услышанным трезвый голос Реймона Арона, его внешне бесстрастный, но на самом деле тревожный вопрос: так что же вы выбираете? Демократию или тоталитаризм?

Введение


Этот том, впервые вышедший в Центре университет­ской документации под названием более точным, но более длинным: «Социология индустриальных обществ; набросок теории политических режимов, завершает цикл, в который вошли также, «Восемнадцать лекций об индустриальном обществе» и «Классовая борьба», выпущенные Центром университетской документации в книге «Развитие индустриального общества и социальная стратификация». Хотя каждая из книг представляет собой завершенный труд и ее можно читать отдельно, лишь вся трилогия целиком позволяет вскрыть истинный смысл проведенного исследования.

Включенные в этот том девятнадцать лекций прочитаны в Сорбонне в 1957—1958 учебном году. Поэтому не лишне повторить строки из предисло­вия к «Восемнадцати лекциям об индустриальном обществе»: «Настоящий курс — этап исследования, пособие для учащихся — предлагает определенный метод, включает в себя наброски взглядов автора, излагает некоторые факты и мысли и потому несет — не может не нести — отпечаток учебного про­цесса, импровизации. Лекции заранее не были написаны. Вот почему здесь сохранен стиль живой речи, с его неизбежными недостатками, которые последующие поправки могут лишь смягчить, но не устранить полностью».

Чтобы правильно понять некоторые лекции, в частности одиннадцатую, «Разложение француз­ского режима», а в особенности — последнюю, де­вятнадцатую, прочитанную во второй половине мая, после событий 13 мая и накануне прихода к власти генерала де Голля, читателю не следует забывать, в каком году читался этот курс. Естест­венно, что рассуждения о французском режиме, то есть о режиме IV Республики, сегодня уже утра­тили актуальность. Остается чисто ретроспективный интерес, как к режиму Веймарской республики. Но это вовсе не означает, что исследование утратило свое значение. Напротив, его важность в историческом плане возросла, быть может, настолько, насколько снизилась политическая или публицистическая актуальность. Переход от IV к V Республике ярко иллюстрирует конец разложившейся демократии; эта трансформация стала столь же хрестоматийной, как превращение Веймарской республики в Третий рейх. Но первый пример — в чем-то обнадеживающая иллюстрация, в то время как веймарский пример внушал ужас.

В обоих случаях налицо государственный переворот — в рамках закона или полузаконный. Гитлера призвал на пост канцлера президент Гинденбург, 1 де Голль, на которого пал выбор Рене Коти, получил инвеституру на самых законных основаниях от Национального собрания. Однако голосование в последнем случае лишь выглядело свободным: договору предшествовал заговор. Историки все еще спорят о роли самого де Голля в алжирских событиях. Нельзя утверждать, что только он один мечтал о бунте армии и алжирских французов и готовил бунт. Но начиная с переданного прессе 15 мая заявления, когда восстание в алжирской столице вроде бы и началось, но никто не решался еще перейти Рубикон, именно он твердо руководил событиями, чтобы выглядеть если не спасителем, то хотя бы третейским судьей в глазах всех активных политических деятелей IV Республики. Эти деятели сознавали, что утратят власть, едва она вновь окажется в руках отшельника из Коломбо1 и что они потеряют не только власть, если будет до конца доведена операция, получившая название «Воскресение». Франция вновь показала, что в совершенстве владеет «искусством государственных переворотов в рамках закона», если воспользоваться формулировкой из девятнадцатой лекции. Голосование, прошедшее в Национальном собрании в июне 1958 года, было вынужденным — как и в Виши в июле 1940 года. Над «Домом без окон» Бурбонского дворца, как и за восемнадцать лет до того над Казино в Виши, нависла тень преторианцев. В XX веке у республики депутатов нет мучеников, подобных Бодену, жертве осуществленного Луи-Наполеоном откровенного го­сударственного переворота.

Как ни оценивай переход от одной республики к другой в мае — июне 1958 года и роль генерала де Голля, едва ли можно оспорить то обстоятель­ство — и наш курс свидетельствует об этом,— что и деятели IV Республики, и политические наблюда­тели в 1957—1958 годах ощущали кризис режима. Кризис был связан с тем, что мучительная пробле­ма Алжира, в то время еще называвшегося фран­цузским, сочеталась со слабостью режима, кото­рый утратил право на уважение. Если современный историк захочет (в меру беспристрастно — с той поры утекло немало времени) дать оценку IV Рес­публике в целом, ее положение будет выглядеть не столь катастрофическим, каким казалось еще восемь лет назад. Несмотря на инфляцию, успешно модернизировалась экономика. Адаптация к мировой конъюнктуре, примирение с Германией (с Федеративной Республикой), пул «уголь-сталь» — все это вполне ощутимые результаты. Был уже подписан Римский договор. IV Республике, чтобы соответствовать требованиям века, оставалось пре­одолеть всего лишь два препятствия. Во-первых, покончить с министерской чехардой, делавшей «страну законности» посмешищем в глазах осталь­ного мира, хотя последствия этой чехарды не были столь трагичными, какими они рисовались фран­цузам с их традиционным неприятием парламен­таризма. А во-вторых — разрешить конфликт в Алжире и пойти на деколонизацию, которая дикто­валась и духом времени, и антиколониальной политикой обеих великих держав, и ослаблением Франции после второй мировой войны.

Оба эти препятствия казались непреодолимыми. И генерал де Голль никогда бы не поддержал де­колонизацию, если бы заслуга принадлежала не ему, а кому-то иному. Это был не пожилой госу­дарственный муж, озабоченный лишь тем, чтобы наставить страну на путь истинный, а политический деятель, стремящийся добиться того единственного поста, который он считал достойным себя,— поста верховного вождя, олицетворения закона. Что бы там ни говорили, республике депутатов перестроиться было бы затруднительно. Исторические и социаль­ные обстоятельства, с которыми обычно связывают функционирование IV Республики, весьма много­образны. Начиная с 1789 г., во Франции не было ни одного режима, который не подвергался нападкам, при котором партии были бы немногочисленными и хорошо организованными. Не было пусть не­писаных, но соблюдавшихся этических правил парламентаризма, не было устойчивых правительств в условиях парламентского строя. Наконец за два столетия не найти ни единого случая, когда какой-либо режим во Франции был в состоянии реформироваться собственными силами.

Для IV Республики преодолеть эти препятствия было нереально уже из-за состава последнего Национального собрания, а также противодействия сторонников де Голля. Сам генерал хранил таинственное молчание; каждый, кто приезжал в Коломбо, возвращался с ощущением, что де Голль разделяет его чувства. Правда, либералы были в этом убежде­ны больше, чем крайне правые, рассчитывавшие, впрочем, что правительство сумеет заставить быв­шего главу «Сражающейся Франции»2 следовать девизу, за который он боролся в ходе войны: со­хранить каждую пядь территорий, над которыми прежде развевался трехцветный флаг. Тем време­нем «ультра» голлистского толка продолжали по­носить французов, посмевших выступать за поли­тический курс, которому несколько лет спустя было суждено стать предметом национальной гордости.

Таким образом, тот, кого восемь лет назад я называл спасителем в рамках законности, стал наслед­ником разложившейся республики (и сам как мог содействовал этому разложению), сыграв, как я это предвидел в девятнадцатой лекции, роль диктатора (в древнеримском значении слова) и законодателя. Навязанное им решение алжирского кризиса подтверждает вытекающую из моих лекций точку зрения: французы ошибочно возлагали на свой ре­жим ответственность за утрату империи, или за деко­лонизацию, которая под сокрушительным воздействием сил мирового масштаба стала необходимостью. На самом же деле совершенно справедливо утверждалось, что IV Республика могла скорее не сохра­нить, а потерять Алжир. Франция нуждалась в сильном правительстве, чтобы возвыситься до героизма отречения. Призрак генерала и его соратники ме­шали правителям IV Республики делать то, что большинству из них представлялось необходи­мым и желательным. Лишь немногие трагические фигуры — такие как Жорж Бидо3 — оставались до конца, вплоть до изгнания или тюрьмы, верными самим себе, а может быть, и образу генерала де Голля. Не могу не испытывать симпатии к тем, кто, в от­личие от ортодоксальных голлистов, поставил вер­ность своим взглядам выше неукоснительной при­верженности одному человеку.

Если содержащийся в этих лекциях анализ под­тверждается деятельностью диктатора, можно ли ска­зать то же самое о деятельности законодателя? Наши рассуждения в одиннадцатой лекции осно­ваны на предположительной оценке того, как могло развиваться политическое положение IV Республи­ки. В них нет ничего о возможности революции, даже мирной революции, более или менее уклады­вающейся в рамки закона. V Республику не отне­сешь ни к одному из классических режимов, о кото­рых толкуют политологи: это не парламентское правление (чистейшим образцом которого служит Великобритания) и не правление президентское (наи­более частый пример — США); это возвращение пар­ламентской империи — избираемый на семь лет на основе всеобщего избирательного права император обладает прерогативами главы исполнительной влас­ти и чрезвычайно свободно прибегает к референ­думам.

Действующий с 1958 года режим по сути своей голлистский. Он в большей степени определяется личностью главы государства, чем текстом Консти­туции. Пока генерал де Голль пребывает в Елисейском дворце, ни у кого нет ни малейших. сомне­ний, как распределяется власть между президентом и премьер-министром. Именно усилия де Голля определили результат парламентских выборов 1962 го­да, когда парламентское большинство составили де­путаты ЮНР4 и независимые, выступавшие за сотруд­ничество с ЮНР. В иных случаях возможно сопер­ничество между обеими главами исполнительной власти и столкновения точек зрения парламентского большинства и президента Республики. Таким обра­зом, было бы неосторожно утверждать, будто Консти­туция 1958 года, с которой столь бесцеремонно обращается сам ее создатель, способна покончить с политико-конституционными авантюрами Фран­ции. Возврат к утехам и забавам III и IV Республик мне представляется совершенно невозможным. Ка­кие бы изменения ни суждено было претерпеть Кон­ституции V Республики после генерала де Голля, она предоставляет исполнительной власти такое поле действий, что в течение еще долгого времени едва ли мыслимо воскрешение республики депутатов. Согласно распространенному мнению, для развития индустриального общества необходимы упадок влия­ния парламента и укрепление власти правительства и администрации. Говоря языком Гегеля, хитрость разума, использовав, очевидно, страсти тех, кто ра­товал за французский Алжир, вызвала революцию, которой «исторический герой» в свою очередь вос­пользовался для того, чтобы установить во Фран­ции строй, отвечающий нуждам современной цивилизации.

Такое толкование не исключает другого, которое я назвал бы «принципом маятника». На смену республике депутатов, когда глава исполнительной власти, о котором граждане зачастую не имеют почти никакого представления, получает свой пост в ре­зультате скрытого соперничества между партиями и интриг ведущих политических деятелей, еще раз пришла республика консульская. В центре ее — один-единственный человек, который своим могу­ществом превосходит любых королей. Его легитимность основана на волеизъявлении народа, даже если это волеизъявление сделано не на выборах, а на референдуме. Очевидно, с исторической точки зрения V Республика представляет собой III Им­перию, либеральную и парламентскую с первых же шагов,— впрочем, и сейчас, восемь лет спустя, по-прежнему недостаточно парламентскую (быть может, даже менее парламентскую в 1965 г., чем в 1959 г.).

Оба толкования — назовем их для простоты со­циологическим и историческим — выявляют две сто­роны политической обстановки во Франции. Можно сказать, что теперешний режим повторяет опыт прежних времен,— но с оговорками, обусловленны­ми определенной личностью; можно также ска­зать, что этот режим знаменует начало нового этапа. Нынешняя Конституция открывает возможности для весьма различных приемов политической борьбы — в зависимости от того, как складываются отношения между главами исполнительной власти, между парламентским большинством и премьер-министром или президентом Республики. Теперешние порядки неизбежно должны измениться с уходом генерала де Голля; не исключено, что сам текст Конституции будет изменен, чтобы соответствовать президентскому правлению или правлению пар­ламентскому, но в обоих случаях — с целью огра­ничить полномочия президента.

Я охотно признаю, что будущее неизвестно, и не вижу в этом ничего трагичного. Обозреватели склон­ны судить о политических режимах, отвлекаясь от возложенных на эти режимы задач. Задачи же, выпавшие на долю IV и даже III Республики, были нелегкими. После 1945 года Франции предстояло и восстановить разрушенное, и включиться в дипло­матическую игру, не похожую ни на что в прошлом, и примириться с мыслью об объединении Европы, и перестроить свою экономику, и коренным обра­зом преобразовать империю под угрозой полной ее утраты. Постоянное противоборство между де Голлем и партиями в период с 1946 по 1958 год легло тяжким бременем на IV Республику и стало одной из причин паралича этого режима. Голлисты постоян­но критиковали усилия по объединению Европы и по ликвидации колониализма,— именно те самые усилия, которые ныне дают V Республике право на признательность французов.

Голлистская республика такое тяжелое наследие не оставит. Проблемы, с которыми Франции при­шлось столкнуться после 1945 года, уже решены. И если не произойдет чего-то непредвиденного, столь серьезные проблемы вряд ли возникнут. Возможно, самым сложным станет как раз устранение явле­ний, присущих голлизму: склонности к авторитар­ности, произволу, унаследованной от президента Рес­публики его преемниками более мелкого масштаба. Или отказ от внешней политики, ориентированной на блеск и сенсационные триумфы, а не на долго­срочную, кропотливую работу; политики, которая уже не в состоянии отличить тактику от стратегии, игру от результата и, в конечном счете, явно направ­лена лишь на самоутверждение в постоянно обнов­ляющейся игре.

В первой части этого цикла лекций IV Республи­ка служила мне примером разложения конституцион­ного и многопартийного режима. Во второй части в качестве примера строя с монопольно владеющей властью партией я взял советский режим. Так что мне нужно сказать еще несколько слов — как ме­нялся этот режим между 1958 и 1965 годами.

Разумеется, перемены здесь куда более огра­ниченны, чем во Франции. В целом советский строй остается таким же, каким он был, когда я читал эти лекции: продолжаются обличения Сталина, куль­та личности. Развитие пошло в сторону либера­лизации, что представлялось мне наиболее вероят­ным. Я даже склонен полагать, что противоречия однопартийного режима, которые я разбираю в лекциях шестнадцатой, семнадцатой и восемнадцатой, проявились достаточно четко.

Основное же противоречие можно сформулиро­вать так: коль скоро интеллигенции предоставлено право дискутировать по многим вопросам, как можно отказать ей в праве ставить под сомнение монополию партии, то есть отождествление про­летариата и партии, а значит — саму основу закон­ности строя? Такое противоречие может показать­ся чисто теоретическим и потому не должно вызы­вать особых опасений со стороны властей. На са­мом деле положение совсем иное: усомниться в за­конности режима значит усомниться в самом ре­жиме. А раз и террор в то же самое время сводится к минимуму, хотя, может быть, и не полностью отменяется, теряют силу оба принципа Монтескье. Чего бояться, раз соблюдается социалистическая законность,— иными словами, если бояться суро­вости законов надлежит одним только виновным? Откуда взяться энтузиазму, если основные пробле­мы связаны с рационализацией хозяйства, которая требует хозрасчета, процентной ставки, введения цен, учитывающих относительный товарный дефицит, короче говоря — большинства понятий и органи­зационных форм, присущих капитализму, а точнее, рынку?

Я вовсе не делаю вывод, что советский режим обречен, если только не полагать, что обречены все политические режимы еще со дня своего возникно­вения. Советские граждане гордятся своим строем, могуществом, которого он достиг, и склонны ото­ждествлять режим с родиной. Привычка заменяет энтузиазм или страх. Условия жизни улучшаются. Возврат к повседневной жизни (die Veralltag-lichung5, по выражению Макса Вебера) рассеивает как иллюзии идеалистов, так и кошмары пророков-пессимистов.

И все же однопартийный режим в том виде, в каком он существует в настоящее время в Совет­ском Союзе, представляется и слишком деспотич­ным — с учетом его претензий на либерализм, и слишком либеральным — с учетом его поползнове­ний сохранять элементы деспотизма. В междуна­родном плане он рискует утратить — в пользу ком­мунистического Китая, более бедного, менее стес­няющегося в выражениях, более тиранического — монополию на революционную идею. Во внутренней жизни бразды правления находятся в руках людей третьего поколения, не принимавших никакого участия в завоевании власти и в гражданской войне; эти люди — порождение самого режима, а не бунта против предшествовавшего ему строя. Они не могут не видеть, что сталинские методы планирования не отвечают нуждам неоднородной экономики. Они осознают, что сельское хозяйство после успехов 1953—1959 годов за последние пять лет по сути не продвинулось вперед. Могут ли они одновременно рационализировать экономику, удовлетворить потре­бителей и вернуть Советскому Союзу авторитет носителя революционной идеи? Великая ложь о са­мом гуманном в мире режиме распространилась именно во времена великой чистки. Истории при­суща странная логика. Для того чтобы заворожить мир, советскому режиму нужны были безумие и террор сталинизма. Чем больше советская эко­номика признает требования рынка, тем меньше она впечатляет Запад своими темпами роста (которые, кстати, сокращаются). Чем больше свободы полу­чает интеллигенция, а простые граждане — уверен­ности в собственной безопасности, тем меньше со­ветские правители могут хвастаться перед внешним миром своими псевдрдостижениями. Нормализа­ция жизни внутри страны делает бессильной про­паганду, направленную за ее пределы. Действитель­ность берет верх над вымыслом. Смогут ли строи­тели будущего примириться с тем, что они на самом деле — лишь управляющие иерархизированного и администратированного общества, у которых лишь одно желание: не только и не столько догнать За­пад, сколько уподобиться ему?


с. 1 с. 2 ... с. 19 с. 20

скачать файл